Глава 13 Ян
Я просидел на кухне всю ночь, не спал, не дремал, даже глаза не закрывал, боясь, если моргну, всё вернётся слишком резко. Просто сидел, уставившись в одну точку, пока за окном медленно не начало светать.
Когда первые серые полосы рассвета легли на стены, я заставил себя подняться. Движения были тяжёлые, ватные, будто я всю ночь таскал на себе мешки с цементом. Ноги не слушались, тело было чужим.
Залез в ванну, включив еле тёплую воду, она текла по плечам, спине, голове. Не бодрила и не успокаивала, просто была. Я стоял так долго, почти не двигаясь, позволив воде бить в затылок, словно она могла выбить из меня всё дерьмо.
Мысли не ушли, но стали чуть тише, глуше. Когда вышел из душа, воздух показался холодным, подойдя к раковине я поднял взгляд.
Из зеркала на меня смотрел кто-то другой. Синяки под глазами тёмные, тяжёлые, лицо серое, осунувшееся. Глаза пустые, не злые, не уставшие, просто пустые. Я выглядел как живой труп, который по ошибке всё ещё ходит и дышит.
— Пиздец… — тихо выдохнул.
Я грубо провёл рукой по мокрому затылку, смахивая воду, и резко поморщился. Боль была не сильной, но неожиданной. Я замер, снова посмотрел в зеркало, повернув голову. На задней стороне шеи, чуть сбоку, была тонкая царапина, ничего страшного, почти незаметная. Но меня накрыло так, будто мне в грудь с разбега ногой впечатали.
Всё вернулось разом. Как Ника держалась за меня, как дрожала, как шептала, чтобы я продолжал быстрее, лишь бы это закончилось, как ей было страшно и больно, когда она говорила "продолжай".
Я резко убрал руку, будто сам себя обжёг. Сердце забилось чаще, дыхание сбилось.
— Чёрт… — прошептал я, не отрывая взгляда от отражения.
Схватив свитер, который висел на полотенцесушителе, я быстро натянул его, не задумываясь. Ткань не приятно прилипла к мокрому телу, но закрыла шею, спрятала царапину.
Она не должна это видеть.
Я отвернулся от зеркала, не желая больше смотреть. Всё, что я там видел, мне не нравилось, больше всего — то, что я знал, этот человек в отражении никуда не денется. Он теперь всегда со мной.
Стоя посреди ванной, уже одетый, я вдруг понял, что боюсь выходить, боюсь увидеть её, боюсь её взгляда, боюсь того, что она скажет, или наоборот не скажет...
Я вернулся на кухню, не понимая, куда себя деть, всё слишком давило. Как будто в квартире внезапно стало слишком мало места для меня одного. Я открыл шкафчик, потом закрыл, подошёл к окну, снова отошёл. В итоге просто налил себе воды — потому что это было единственное действие, которое не требовало решений. Стакан дрожал в руке, и я злился на себя даже за это. Сделал пару глотков — вода была холодной, но внутри всё равно оставалось сухо и пусто.
Соберись, блять!
Хотя бы внешне...
Я услышал шаги и напрягся, сердце дёрнулось так резко, что стало физически больно. Ника вошла на кухню тихо, уже почти собранная. Она не подняла головы, смотрела куда-то в пол, будто там было безопаснее.
Она не подняла головы, а я не смог. Подняв глаза, я увидел, что Ника искусала все губы, под глазами тоже синяки, которые она старательно пыталась закрасить, а руки сжаты так сильно, что ногти впиваются в кожу. Я опустил глаза, не мог больше смотреть.
Мы стояли в одной комнате, в паре метров друг от друга, а между нами была пропасть. Напряжение такое, что от него звенит в ушах.
— Я… — голос прозвучал хрипло, неуверенно, и я прокашлялся. — Я могу завтрак сделать... Если хочешь.
Слова дались тяжело, словно я вытаскивал их из горла руками.
— Нет, — Ника тихо ответила, почти сразу. — Не надо.
Коротко, без эмоций, без взгляда. И почему-то именно это "не надо" ударило сильнее, чем если бы она накричала.
Взяв кружку с водой, Ника направилась к выходу, и внутри всё сжалось. Я понял, что если сейчас промолчу, потом буду корить себя этим всю жизнь.
— Ника… — снова заставил себя говорить. — У тебя… ничего не болит?
Меня самого от себя тошнило. Вопрос был тупой, запоздалый и какой-то жалкий, но слова сами вылетели. Я обязан был спросить... Просто обязан. Ника остановилась на секунду, её плечи напряглись.
— Нет, всё в порядке, — слегка обернувшись, смущённо ответила.
И ушла, просто вышла из кухни, не добавив ни слова. Я остался стоять, чувствуя, как внутри что-то окончательно осыпается.
Всё в порядке...
Самая удобная ложь на свете, и самая тяжёлая.
~~~
В школу мы собирались в полной тишине. Ни одного лишнего звука, кроме шороха одежды и шагов. Мы почти не смотрели друг на друга, я держал дистанцию намеренно слишком большую. Боялся подойти ближе, задеть, боялся, что она вздрогнет — и я этого не переживу. Ника была зажатой, напряжённой, движения резкие, будто каждое давалось с усилием. Я видел это и мысленно бил себя за каждую секунду прошлой ночи.
Если бы можно было повернуть время назад.
Если бы можно было просто быть рядом, не причиняя боль.
Если бы...
~~~
Дорога до школы стала для меня настоящей пыткой. Ника шла впереди на пару шагов, а когда на светофоре я подошёл чуть ближе, она отошла. Я понимал, что Ника сбегает не потому, что я плохой, а потому, что я слишком близко. Потому что я — напоминание.
Она боится меня.
И самое страшное было в том, что я понимал. Понимал слишком хорошо, и от этого боль становилась не острой, а глухой, тяжёлой, такой, которая не проходит даже через время. Я шёл на расстоянии, и думал только об одном:
Если ей станет легче без меня — я отойду, даже если это убьёт меня окончательно.
~~~
Школа встретила нас привычным шумом, но сегодня он был как под водой. Глухой, расплывчатый, словно я шёл по коридору в наушниках, где играло собственное дыхание.
Я смотрел на Нику украдкой, всего пару секунд, и отводил взгляд. Она не смотрела на меня вообще.
И всё равно я чувствовал каждое её движение. Как она меняет позу, как чуть поджимает плечи, как дышит — неглубоко, осторожно, будто боится сделать лишний вдох. Одноклассники были заняты собой: кто-то обсуждал медосмотр, кто-то ругался из-за контрольной, кто-то смеялся слишком громко.
К пятому уроку в голове уже звенело. Часы над доской тикали так громко, что хотелось встать и сорвать их к чёрту. После этого урока нас должны забрать в поликлинику, и эта мысль давила на мозги, как тяжелая плита. Казалось, ещё немного, и меня просто расплющит.
Повернув голову, я всё-таки посмотрел на Нику, и понял, что ей плохо. Не так, чтобы кто-то заметил, не истерика, не паника. Просто мелкая дрожь, почти незаметная, как у человека, которому холодно внутри. Она сидела прямо, слишком прямо, и пальцы у неё были сжаты так, словно она держалась за что-то невидимое.
Я хотел взять её за руку. Мы делали это раньше, просто, без слов. Прошлый раз это помогло, одно касание, и мир становился чуть менее враждебным. Уже поднял руку, совсем немного, и в этот момент меня как ударили.
Нельзя!
Я замер, рука так и осталась лежать на парте, слишком далеко от её.
Я не имею права.
В груди что-то оборвалось, стиснул зубы и медленно опустил взгляд. Ладонь сжалась инстинктивно, ногти впились в кожу, сначала просто больно, потом сильнее. Я давил, пока боль не стала резкой, понятной, пока под ногтями не стало влажно.
Хорошо, пусть болит.
Физическая боль была честнее, она не задавала вопросов и не требовала объяснений. Я смотрел на свою ладонь и чувствовал, как кровь медленно выступает, оставляя тонкие красные линии. Это было глупо, бессмысленно, но это удерживало меня на месте.
Я снова взглянул на Нику. Она смотрела в тетрадь, но ничего не видела. Её трясло чуть сильнее, совсем немного, так, что никто, кроме меня, не заметил бы. И это было хуже всего, ведь:
Я здесь.
Я хочу помочь.
И я не могу...
Когда прозвенел звонок, я вздрогнул, класс зашевелился, заговорил громче. Учитель сказала что-то про медосмотр, списки, порядок. Я почти не слышал, смотрел на Нику и думал только об одном: дотянуть до конца, просто дотянуть, не сломаться, не сделать хуже.
Мы встали вместе со всеми, слишком близко, слишком далеко, и убрал руку в карман, чтобы она не видела кровь.
~~~
Поликлиника встретила белыми стенами и запахом антисептика. Нас согнали в общий коридор, потом быстро, почти механически, разделили: мальчиков налево, девочек направо. Я успел увидеть Нику всего на секунду, её спину, рюкзак. Плечи, поднятые слишком высоко, она не обернулась. Я и не ждал.
Встал у стены, почти вжался в неё лопатками, будто она могла удержать меня от распада. Телефон не выпускал из рук, включал его каждые пару секунд, хотя понимал, что это идиотизм.
Напиши.
Не пиши.
Если напишешь — значит, плохо.
Если не напишешь — значит, ещё хуже.
Пальцы были скользкие, ладонь всё ещё саднило от ногтей. Я стоял, уставившись в экран, и медленно тонул в голове. Вчерашняя ночь снова и снова лезла наружу, цеплялась за горло, рёбра и мысли. Я чувствовал себя выжатым, словно меня уже использовали и выбросили.
Где-то сбоку раздался смех, громкий, нарочито расслабленный, не сразу понял, что говорят.
— Да вы видели их сегодня? — протянул кто-то, громко. — Девки все как на иголках, особенно одна.
— Киреева, что ли? — хмыкнул Платон.
Я напрягся не сразу, слишком устал был, чтобы мгновенно реагировать.
— Уже Соколова, — тут же поправил Максим. — Ну а кто ещё? Вся такая правильная, тихая, "я не такая", а сегодня, смотри, аж трясётся вся.
— Да ладно, — вмешался третий голос, ленивый, с насмешкой. — Ты чё, думаешь, она там впервые?
Заткнитесь.
Просто заткнитесь.
— С её-то муженьком? — Тим специально повысил голос. — Да не смеши, выйдя за такого, не на долго "чистой" останешься.
Они заржали. Громко, открыто, даже не пытаясь понизить голос.
Я стоял и чувствовал, как слова не просто задевают, они бьют в самую суть, ведь я действительно испачкал Нику.
— Кстати, Тим, — продолжил Макс, — Вы же почти полгода встречались, и что?
— Да ни что, так и не дала, держала цену, — фыркнул Тим. — Для одного "я не такая", а с другим сразу в койку.
— Ну так муж это ж не парень, — заржали. — Тут уже без вариантов, они ведь явно по ночам не в шахматы играют.
Не сейчас.
Ты не имеешь права сорваться.
Над кабинетом врача загорелся мой номерок. Я медленно оттолкнулся от стены и пошёл вперёд. Самый громкий из них стоял прямо у двери кабинета, Тим рядом, почти плечом к плечу. Они были уверены, что я проглочу.
Я не посмотрел ни на одного, просто взялся за ручку двери и дёрнул, резко, со всей силы. Дверь распахнулась, и совершенно случайно ударила Макса прямо в лицо. Хруст был отчётливый.
— СУКА! — завопил он.
— Извини, — сказал я ровно и шагнул внутрь кабинета. — Не заметил.
Дверь закрылась, снаружи начался хаос. Кто-то орал, кто-то матерился, кто-то звал врача.
Я сел на стул и уставился в пол. Руки дрожали, сердце билось тяжело, но ровно.
Я не ударил, не ответил, я просто открыл дверь. И всё равно чувствовал себя грязным, они говорили не ради правды, они говорили, чтобы унизить. А я мог только стоять и молчать.
Прошло пару часов. Каких-то рваных, вязких, будто растянутых резинкой. У
Макса в итоге оказался перелом, и конечно же в этом обвинили меня. Ирина Михайловна пыталась всех успокоить, но всё равно наорала на меня. Вот только я действительно не трогал Макса, и учительница это видела, но обвинить кого-то надо было. Но даже так, дальше выговора и фраз, что бы впредь я был осторожнее, дело не зашло.
Многие уже разошлись, а я ждал Нику. Стоял в коридоре второго этажа, напротив двери гинеколога, прислонившись к холодной стене, и считал плитку на полу. Когда она наконец вышла, я чуть выдохнул, живая, целая, и уставшая.
— Всё… в порядке? — спросил я, тихо, почти шёпотом, когда Ника поравнялись со мной и мы сразу направились к выходу.
— Да, всё нормально, — кивнула она.
Нормально...
Слово, которое больше ничего не значит.
Мы пошли домой, между нами расстояние, которое нельзя измерить шагами. Я чувствовал его физически, как стену.
— Когда тебе на работу? — спросила вдруг Ника, не глядя.
— После обеда, — ответил я. — Я тебя провожу и пойду.
Она кивнула, и больше ничего. Я тяжело выдохнул, стараясь собрать мысли в кучу, и понять, что делать дальше, как вообще жить вместе, если, между нами, такая пропасть, а я не знаю как это исправить.
У подъезда Ника остановилась так резко, что я чуть не врезался ей в спину.
— Не нужно меня сегодня встречать после танцев, — сказала она тихо, повернувшись ко мне лицом.
Почему?
Я что-то сделал ещё?
Тебе плохо?
Я уже открыл рот, реально открыл, но она опередила.
— Я останусь у Леры. На ночь.
Меня накрыло по-настоящему. Хотелось выть. Не кричать, не ругаться, а именно выть, как зверь, которому больно и который ничего не может сделать. Хотелось закричать, схватить её за плечи, сказать:
Пожалуйста, не уходи, не сейчас, не так.
Хотелось спросить, она убегает от дома или от меня. Но я не имел права ни на что из этого...
— Хорошо, — сказал я, и сам удивился, что голос не сорвался.
Она секунду смотрела на меня, а после развернулась и исчезла в подъезде. Я остался стоять, как идиот, глядя на закрытую дверь, и думал только одно:
Я сам всё разрушил.
Сам.
~~~
На работу я шёл как в тумане. Стройка встретила привычным грохотом, матом и запахом пыли. Всё было как всегда, мир не рухнул, земля не остановилась, только внутри было пусто.
Я правда старался работать. Делал всё автоматически, как учили: взял, подал, отступил. Но мысли... Мысли были там — в подъезде, в поликлинике, на кухне с этим чёртовым светом из окна под потолком.
И именно поэтому я не услышал крик. Громадный бетонный блок уже катился вниз, когда кто-то дёрнуло меня за воротник. Резко, больно. Я упал в сторону, ударился плечом, а блок грохнулся туда, где секунду назад стоял я.
— Ты совсем охуел?! — заорал Никита, не отпуская меня. — Тебе жить расхотелось?!
Он тряс меня за куртку, глаза злые, испуганные.
— Ян! Что с тобой?! Объясни мне сейчас же!
Я сидел на пыльной земле, и смотрел на свои руки.
— Я… — начал и замолчал.
Что тут объяснишь?
Что внутри меня пустота?
Что мне всё равно, упадёт на меня блок или нет?
Что, может, так было бы даже легче?
Я поднял на него глаза.
— Я просто… — выдохнул. — Прости, я не смотрел.
Никита долго смотрел на меня, тихо выругался, и махнул другим парням, говоря, что нужен перерыв. Мы отошли в сторону, под навес, подальше от шума.
— Говори, — сказал он жёстко. — Что с тобой происходит?
Я долго молчал, меня трясло ещё сильнее чем ночью.
— Я её изнасиловал, — слова вырвались сами, как приговор.
Никита замер. Просто стоял и смотрел на меня так, будто я только что признался в убийстве. Потом резко шагнул ближе и схватил меня за ворот куртки, прижав к стене.
— Чего ты сказал?.. — очень тихо, прошипел друг.
Я не сопротивлялся, даже не моргнул.
— Я… — голос сел. — Я её изнасиловал.
Следующая секунда, и он меня встряхнул так, что зубы щёлкнули, а затылок стукнулся о стену.
— Ян, ты сейчас либо объясняешься, либо я тебя, сука, прямо здесь закопаю, — процедил он. — Говори нормально, с самого начала.
Я опустил глаза, потому что для меня это было не "объяснить", для меня это было признаться.
— Мы сидели на кухне, когда в школьном чате началось обсуждение сегодняшнего медосмотра, — голос дрожал. — Она была в панике, сказала, что если узнают, что мы… что у нас ничего не было, то её отец и Кирилл смогут аннулировать брак.
— И? — коротко.
— Я сказал "нет", — быстро ответил я. — Сразу сказал, сказал, что это хуёвая идея, что она этого не хочет.
— Она настаивала?
— Да, — я сглотнул. — Никит, я правда пытался найти другой выход, что есть врачебная тайна, что нельзя так определить была связь или нет, что мы не в кино. Но она плача сказала, что уже была у врача, и... Ну будет видно.
Никита молчал, давая мне выговориться.
— Я видел, что она не хочет, — продолжил я тише. — Я это, блять, видел. Она говорила "да", но… она была сломлена, и я это понимал.
— Ты её заставлял? — резко спросил он.
— Нет! — почти рявкнул. — Я всё время спрашивал, останавливался. Предлагал вообще не продолжать, но продолжал. Потому что она просила не останавливаться. Потому что… — я опустил голову. — Потому что был возбуждён, и от этого мне сейчас хочется сдохнуть.
— Но ты ведь не заставил её, Ян.
— Нет, нет, она не хотела, она... Она просила не снимать верх, просила, чтобы я не прикасался к ней, — слова выливались из меня бессвязным потоком.
Я опустил голову, не мог больше вынести его взгляд.
— После… — голос сорвался. — После она плакала, тихо, в комнате. А я сбежал на кухню, как последняя тварь, не мог к ней подойти, и теперь она ушла к Лере, чтобы не ночевать со мной.
Тишина давила.
— Я знал, что делаю ей больно, — закончил я глухо. — Я видел это, и всё равно… Всё равно продолжил.
Никита резко выдохнул и провёл ладонью по лицу.
— Ян… — начал он и тут же замолчал, подбирая слова. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас говоришь?
— Я понимаю, что я мудак, — огрызнулся я. — Я сломал её.
— Нет, — он шагнул ближе. — Если бы ты её изнасиловал, ты бы сейчас здесь не сидел. Я бы тебя уже закопал, и ты это знаешь.
— Жаль, что ты до сих пор этого не сделал, — я криво усмехнулся.
Никита всё-таки сорвался. Влепил мне по затылку, не со всей силы, но достаточно, чтобы я дёрнулся.
— Хватит, — рявкнул он. — Прекрати это самоуничтожение. Ты не бог, Ян, ты не отвечаешь за весь мир и чужие решения.
— Я отвечаю за свои, — глухо ответил я.
— И именно поэтому ты не насильник, — жёстко сказал друг. — Ты остановился, когда она дёрнулась, спрашивал, предлагал по-другому, не снял одежду и не трогал её, потому что она так просила. Ты дал ей право всё остановить. Это не отменяет того, что всё было хуёво, но это, мать твою, не преступление!
Я молчал, внутри всё равно было пусто и грязно.
— Ты не виноват в том, что она сломана, — продолжил он уже тише. — Её ломали задолго до тебя. Отец, Кирилл, вся эта хуйня с браком. Ты просто оказался рядом в самый паршивый момент.
— И сделал только хуже, — прошептал я.
Никита сжал переносицу.
— Возможно, — честно сказал он. — Но ты был единственным, кто вообще пытался быть аккуратным. И это тоже правда, хочешь ты её слышать или нет.
— Я не знаю, как с этим жить, — сказал наконец.
Я замолчал, слова кончились. В груди жгло так, что стало трудно дышать. Я упрямо держался, но в какой-то момент просто не выдержал. Слеза сорвалась сама, горячая, унизительная. Скатилась по щеке, и я даже не стал её вытирать.
— Я люблю её, — сказал я хрипло. — Никит… я её так, блять, сильно люблю. Я бы себе скорее руки отрезал, чем хотел ей навредить.
Он выдохнул резко, шагнул вперёд, и с силой притянул меня к себе. Так, что я врезался лбом ему в плечо, а руки сжались на моей спине жёстко, почти больно.
— Дурак ты, Ян, — глухо сказал Никита, прямо мне в висок. — Ебанутый, сломанный дурак.
Я сжал пальцы в его куртке, как в спасательном круге. Дышать стало чуть легче.
— Ты не насильник, — продолжил он уже тише. — Ты парень, который оказался в аду рядом с девчонкой, которую этот ад уже успел сломать.
— Но она ушла от меня, Никит… — выдохнул я. — Она не хотела, чтобы я встречал её. Она… избегает меня.
— Она избегает воспоминаний, Ян. — Никита говорил мягче, тише. — Она пережила стресс, и теперь… ей надо прийти в себя. Это не из-за тебя, это из-за ситуации, и шока. Дай ей время, пожалуйста, просто дай время.
Я молчал. Потому что если бы заговорил рассыпался бы окончательно.
— А теперь соберись. Потому что если ты и дальше будешь себя хоронить, ты действительно её потеряешь. Не потому что ты плохой, а потому что ты исчезнешь. Ты мне нужен живым, понял? — жёстко добавил друг. — И ей тоже, даже если она сейчас от тебя бежит.
Я кивнул ему в плечо, и он сжал меня ещё крепче. Слеза впиталась в ткань, но мне было плевать, впервые за всё это время, мне стало хоть чуть-чуть легче.
После того разговора с Никитой мы вернулись к работе, всё было на автомате: руки делали, тело двигалось, а я будто остался где-то в стороне, наблюдателем. Голова была тяжёлая, пустая и одновременно забитая до отказа. Я считал минуты до конца смены, не потому что хотел домой — туда как раз вообще не хотелось, просто не знал, куда ещё себя деть.
Телефон завибрировал в кармане в самом конце смены. Вытащил его сразу же, боясь и надеясь, что это Ника.
Неизвестный номер:
"Ты думаешь, я не знаю, где она?
Шестнадцать лет — трудный возраст, особенно для девочек…"
19:52
У меня внутри всё оборвалось. Слова были спокойные. Такие пишут не для разговора, а для того, чтобы дать понять, что ты под колпаком, и ничего не контролируешь.
— Блять… — выдохнул я.
Руки затряслись, я перечитал сообщение раз пять, будто от этого смысл мог измениться. Не изменился. Это было про неё, про Нику, без вариантов. Сергей или Кирилл не важно, один хуже другого.
— Что там? — Никита заглянул в экран.
Он перевёл взгляд на меня, а после опять на сообщение.
— Это про Нику, — сказал он медленно. — Это точно про неё.
— Я знаю, — ответил я слишком быстро. — Я, блять, знаю.
Я даже не стал ничего объяснять, просто развернулся и побежал. Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит. В голове было одно: танцы, школа. Она там.
— Ян! — крикнул Никита и рванул за мной. — Стой, блять! Ты куда?!
Я не остановился, не мог, бежал думая лишь о том, что должен быть рядом с ней. На перекрёстке меня чуть не снесли. Машина резко подрезала, визг тормозов, кто-то орёт. Я уже приготовился послать водителя, но окно опустилось, и я увидел Никиту.
— Ян, блять! Садись! — кричал друг.
Я не думал. Дёрнул дверь, плюхнулся на сиденье, хлопнул так, что стекло задрожало.
— В 62 школу, — сказал я, голос был чужой. — Быстро.
Он вдавил газ, машина рванула, а меня накрыло. Руки дрожали так, что я сжал их между коленями, но это не помогло. В голове начался круговорот мыслей, обрывков образов, и каждый хуже предыдущего.
А если она передумает?
Если поссорится с Лерой?
Выйдет ночью на улицу?
Или её кто-то...
Я сам себя уже не узнавал. Я никогда не был таким параноиком, трясущимся куском нервов. Но сейчас мне было плевать как это выглядит. Мне нужно было знать, что она дойдёт, что она будет под крышей, в тепле, не одна.
Я ловил себя на том, что начинаю дышать слишком часто, будто воздуха не хватает. Грудь сдавливало, сердце билось где-то в горле.
— Ян, — Никита бросил на меня взгляд. — Ты меня слышишь?
Я кивнул, хотя ни черта не слышал, кроме собственного внутреннего крика. Мне нужно было увидеть её. Не написать, не позвонить, именно увидеть. Убедиться, что она жива, что она стоит на своих ногах, что она не сломалась окончательно.
Машина остановилась чуть сбоку от школы. Я вылетел, и рванул к забору, Никита бросился за мной. Мы встали напротив школы, в тени, под деревьями. Я вжался спиной в холодную древесину, спрятал руки в карманы, потому что они снова дрожали. Сердце колотилось безумно.
— Мы что, блять, следим? — шёпотом спросил Никита.
— Мне нужно увидеть её, — ответил я так же тихо. — Просто увидеть.
Он хотел что-то сказать, но промолчал. Прошло минут десять, потом пятнадцать. Двери открылись, и наружу начали выходить девчонки — шумные, уставшие, смеющиеся. Кто-то ныл, кто-то обсуждал растяжку, кто-то фоткался прямо на крыльце. Обычная жизнь.
Я увидел Нику сразу, внутри что-то дёрнулось, как оголённый нерв. Она шла рядом с другой девочкой, видимо Лерой. Рюкзак на одном плече, куртка застёгнута до подбородка, волосы убраны. Она что-то говорила, Лера отвечала.
— Это она? — тихо спросил Никита, стараясь разглядеть Нику в толпе других девчонок.
Я кивнул, горло сжало так, что говорить всё равно не смог бы.
Девочки остановились у ворот на территорию школы, коротко обнялись, и начали расходиться. Лера и Ника пошли вместе, о чём-то разговаривая.
Я шагнул вперёд, сам не понял как.
— Ян, — Никита резко схватил меня за куртку. — Ты что делаешь?
— Я просто... — прошептал я. — Просто хочу убедиться, что они дойдут.
Мы пошли за ними молча. Не вплотную, так, чтобы не бросаться в глаза. Держали дистанцию, как будто это было чем-то привычным. Как будто я уже сто раз так делал. Никита пару раз хотел что-то сказать, но каждый раз останавливался, глядя на меня, и просто шёл рядом.
Я смотрел только на Нику. На то, как она идёт, ровно ли, не шатается, не замедляется ли шаг. Любая мелочь казалась угрозой, любая тень опасностью.
Дом Леры появился достаточно скоро, обычная многоэтажка, тёплый свет в окнах, припаркованные машины. Девочки остановились у подъезда, я затаил дыхание. Лера поискала в рюкзаке ключи, а после они вошли внутрь, и дверь подъезда закрылась.
Я стоял и смотрел на серый металл, прошла минута, две, три.
— Всё, — сказал Никита. — Хватит. Она внутри.
— Подожди, — выдохнул я. — Ещё чуть-чуть.
Спустя ещё немного времени я увидел как на третьем этаже загорелся свет, и вскоре появилась Ника. Это была кухня, на которую вошла женщина, видимо мама Леры. Обычная, чужая жизнь, но там, в этой квартире, сейчас была Ника.
Живая, в безопасности.
Я почувствовал, как меня накрывает пустотой. Такой, от которой ноги становятся ватными.
— Видел? — спросил Никита.
Я кивнул.
— Теперь пойдём, — сказал он твёрдо. — Ты сделал всё, что мог.
Паранойя. Чистая, больная, липкая.
Я медленно развернулся, сделал шаг, потом ещё один. И только тогда понял, как сильно дрожу. Не от холода, от ужаса, от бессилия, от того, что не могу быть рядом. И, возможно, больше никогда не буду тем, рядом с кем она чувствует себя в безопасности.
Никита усадил меня в машину, я не сопротивлялся, просто сел, как пустая оболочка. Он вёл молча, иногда косился на меня, но больше ничего не говорил, точно понимая, что любое слово сейчас может добить.
Машина пахла табаком и чем-то металлическим, как всегда, но сегодня даже этот запах не цеплял. Я сидел, уставившись в окно, и город проносился мимо, будто не имел ко мне никакого отношения. Когда он остановился у дома, я не сразу вышел.
— Хочешь, я останусь? — спросил он наконец. — Хотя бы на ночь.
— Не надо, — я медленно покачал головой.
— Ян…
— Правда, не надо, — перебил я.
Он вздохнул, провёл рукой по коротким тёмным волосам, и посмотрел на меня.
— Если что — звони. В любое время. Даже если просто молчать будешь.
Я кивнул, это было максимум, на что меня хватило. В подъезде пахло пылью и старым бетоном. Лифт ехал слишком медленно, я видел своё отражение в треснутом зеркале: высокий, плечистый, зелёные глаза потухшие, под ними тени, будто меня били не кулаками, а изнутри.
Квартира встретила тишиной. Не просто отсутствием звуков, а именно гробовой, давящей тишиной, от которой закладывало уши. Я разулся и замер, рядом с моими кроссовками, у стены аккуратно стояли её ботинки. Маленькие, дорогие, неуместные в этой квартире. На вешалке висела ещё одна её куртка, светлая.
Я сглотнул и пошёл в ванную. Включил воду, помыл руки и поднял взгляд. Две зубные щётки, два полотенца. Я смотрел на это и понимал, что всего лишь за каких-то пять дней привык к "мы" так, будто оно было всегда, а теперь снова "я". И это "я" было оглушительно пустым.
В спальню вошёл слишком осторожно, словно боялся, что комната взорвётся. Включил лампу на комоде, и мягкий, тёплый свет осветил комнату. Этого хватило, чтобы увидеть всё.
Я смотрел на кровать, как на место преступления, не понимая кто убийца, кто жертва. Подойдя, провёл кончиками пальцев по краю одеяла, слегка сжав его. Хотелось убедиться, что это реальность, а не очередной кошмар. Хотя лучше бы он...
Сначала я вообще не понял, что именно меня зацепило, просто что-то не так. Я потянул одеяло в низ, и взгляд упал на пятно. Небольшое, смазанное, а рядом ещё одно меньше.
Кровь.
Не "красиво-трагичная", а обычные разводы, которые уже засохли. Пятна нельзя было не заметить, и невозможно было не понять.
Меня словно ударили в живот, стоял и смотрел, не моргая. Голова опустела моментально, как будто кто-то выдернул пробку. В ушах зашумело, сердце ухнуло вниз и там застряло.
Нет...
Я подошёл ближе, сам не знаю зачем. Как преступник, который возвращается на место преступления, зная, что там ничего, кроме вины, не осталось.
Меня затошнило, руки дрожали так, что не понимал как ими управлять. В груди стало тесно, я попытался вдохнуть — не получилось. Ещё раз, рывком воздух вошёл, но не помог.
Ей было больно.
Я был настолько груб, что осталась кровь.
— Блять… — хрипло вырвалось у меня.
Ноги подогнулись, и я сел прямо на пол, уперевшись спиной в кровать, тело отказалось держать.
— Я же видел… — прошептал, и голос предательски дрогнул. — Я же знал, что ей страшно…
Горло сжало, слова полезли сами, грязные, рваные.
— Ублюдок… — я с размаху ударил себя по голове, наказывая за каждое мгновение прошлой ночи. — Конченый ублюдок! — еще удар, сильнее, до искр в глазах, лишь бы заглушить эту тошнотворную правду.
Перед глазами всплыла Ника — сжатая, напряжённая, дрожащая. Как она цеплялась за меня, как старалась не плакать. Я видел это и всё равно не остановился.
Меня накрыла грязная, животная паника. Я вскочил, и резко сорвал простыню с кровати, почти с яростью, будто если убрать ткань, исчезнет и то, что я сделал. Руки тряслись, ткань путалась, скользила, падала на пол. Следом полетел пододеяльник. Я не думал вообще, голове было только одно:
Убрать.
Скрыть.
Стереть.
Как будто это возможно... Я вылетел из спальни, спотыкаясь, прижимая к груди этот ком из ткани, и закинул всё в стиралку. Кнопки нажимал на автомате, не помню, какой режим, сколько градусов, просто щелчок, и барабан начал крутиться. Шум воды немного оглушал, но не успокаивал. Ничего не успокаивало.
Вернувшись в спальню, я осознал, что забыл наволочку. Медленно подошёл к кровати, взял подушку в руки, и в тот же миг меня накрыл её запах. Не просто шампунь или духи, всё вместе. Так близко, так по-настоящему, словно она только что здесь лежала, словно сейчас повернётся и скажет что-то тихо, своим голосом.
Ноги подкосились, я рухнул на пол у кровати, сжимая подушку так, словно она могла удержать меня от распада. Вжал лицо в ткань, вдохнул, и всё, что я держал внутри, посыпалось. Рваный шёпот полный боли и отчаяния, снова и снова.
— Прости… Прости меня… Я не хотел… Клянусь…
Слова путались, повторялись, теряли смысл. Я говорил это воздуху, стенам, себе. Потому что она меня не слышала. Потому что если бы слышала, я не знал, стало бы ей от этого хоть чуть-чуть легче.
Я лежал на холодном полу, прижимая подушку к груди, как последнюю связь с ней, и понимал, что не знаю, что делать дальше. Как смотреть ей в глаза, если она вернётся. И как жить с этим, если не вернётся.
Я был один, и в этот раз по-настоящему.