ᴛʜᴇ ɢʀᴇᴀᴛᴇsᴛ

Завершающий аккорд австралийского тура отгремел в Мельбурне. В гримерке царила уставшая, предотъездная суета. Билли, уже переодетая в повседневное, стояла у зеркала, расчесывая влажные волосы. На диване, поджав под себя ноги, дремала Лия. Бесконечные перелеты и смена городов вымотали её донельзя.

Дверь неожиданно распахнулась, и зашёл Финнеас.
– Билл, мы с командой договорились поехать сейчас в ресторан. Отмечать окончание австралийки, – объявил он, но тут же нахмурился, заметив, что сестра не собирает вещи, а, наоборот, раскладывает косметичку.

– Не могу, – коротко бросила Билли, не оборачиваясь. – У меня самолёт.

Финнеас замер в дверном проёме. – Какой ещё самолет?
– В Сидней, – так же коротко ответила Билли, откладывая расчёску.

Он сделал шаг внутрь, и дверь медленно закрылась за ним с тихим щелчком.
– Билли, – он произнес её имя с нажимом. – Какой, чёрт возьми, Сидней? Мы только что отыграли там два аншлага! У нас завтра вечером вылет в Лос-Анджелес. Всё уже оплачено!

– Самый обычный. На юго-восточном побережье, – парировала Билли, наконец посмотрев на него через отражение в зеркале. – Мы завтра идём в оперный. Я обещала Лие.

С этими словами она вышла из гримерки, оставив брата в нарастающем недоумении. Лия, разбуженная окончательно, сидела с широко раскрытыми глазами.

Опера? Сидней? Она была уверена, что та беглая фраза пару дней назад – просто жест вежливости, ничего более.

Финнеас медленно перевел взгляд на неё. Его лицо, обычно озаренное сдержанной улыбкой, сейчас было перекошено от гнева и брезгливости. Он молча подошёл к столику у зеркала, оперся на него и скрестил руки.

– Театр... – он протянул слово, словно пробуя на вкус что-то неприличное. – Сиднейский оперный... – Парень ядовито усмехнулся. – Знаешь, люди платят бешеные деньги, годами ждут своего шанса, чтобы попасть на премьеру. А кому-то... – его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно прополз по её фигуре, – ...всё достается совершенно бесплатно.

Лия почувствовала, как по щекам разливается предательский, унизительный жар. Она уставилась в узоры на ковре, желая провалиться сквозь землю.

– Кстати, – его голос снова прорезал тишину, на этот раз с фальшивой, сладковатой заботливостью, – кроссовки не жмут?

Её взгляд сам упал на свои ноги. На чёрные, безупречно чистые кроссовки Билли. Её собственные дешёвые кеды окончательно разлезлись ещё в сиднейском отеле, перед вылетом в Мельбурн. Подошва отошла пластом, обнажив картонную стельку, боковые швы расползлись. Она сидела на полу, пытаясь безуспешно зашнуровать их, когда подошла Билли. Та не стала ничего говорить, не стала выпытывать. Она просто присела на корточки, своими руками развязала шнурки на своих собственных кроссовках и мягко, но настойчиво сказала: «Ли, ты сотрешь ноги в кровь. Не мучай себя, пожалуйста. Надень мои».

И Лия, пылая от стыда, натянула их. Они были невероятно удобными, мягкими внутри, и, что самое удивительное, идеально ей подошли по размеру. Теперь они чувствовались на её ногах как клеймо – ярлык благотворительности, который видели все.

Финнеас, громко и презрительно хмыкнув, оттолкнулся от столика, развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что стеклянная ваза на полке звякнула и едва не упала.

Следующим вечером самолёт коснулся посадочной полосы в Сиднее. Для Лии это уже перестало быть чудом – стало рутиной, от которой закладывало уши и слегка подташнивало. За эти несколько дней она летала больше, чем за всю предыдущую жизнь. Отработанный ритуал повторился: быстрый выход, чёрный внедорожник, Билли-невидимка в огромной худи, кепке, надвинутой на брови, и тёмных очках. И Лия – тень, вцепившаяся в её ладонь так, что у обеих белели костяшки.

– Мы... мы правда сегодня идем в театр? – тихо спросила Лия, когда машина плавно тронулась, увозя их от освещенного прожекторами аэропорта.

Билли откинула капюшон, и в полумраке салона Лия увидела её лицо – уставшее, но с твердым, почти одержимым огоньком в глазах.
– Ага, – коротко кивнула она. – Забросим вещи в отель и сразу поедем. Времени в обрез.

Лия прижалась лбом к прохладному стеклу, стараясь дышать тише, не мешать. Но внутри всё закипало. Вина, стыд и какая-то щемящая, восторженная надежда. Она обернулась, посмотрев на профиль Билли, на её руки на руле, чувствуя, как нарастает комок вины.

– Билли? – её голос прозвучал так тихо, что его почти заглушил шум мотора.
– М? – Девушка не отрывала взгляда от дороги.
– Мы... мы специально прилетели обратно в Сидней? Ради... этого?

– Я же обещала, – ответ Билли прозвучал ровно и твёрдо. Не оправдание. Констатация железного факта.

– Но... Финнеас говорил про Лос-Анджелес... – Лия опустила голову, разглядывая чёрные шнурки на чужих, слишком красивых кроссовках.

Влезла. Снова влезла не в своё дело. Дура. Ну какая же дура. Навязчивая, глупая...

Билли вздохнула, и этот звук был полон не раздражения, а какой-то странной, усталой покорности судьбе.
– По плану мы должны были вылетать сегодня в девять. Но... – она повернулась к Лие, и в слабом свете приборной панели на её губах дрогнула улыбка. – Планы меняются.

Лия не смогла ответить ей тем же. Внутри все сжалось от тяжелого, знакомого чувства. Она понимала – её «простая хотелка» обернулась изменением сложнейшего графика, лишними тратами, гневом брата.

Заноза. Неудобная, никому не нужная проблема...

Номер в отеле оказался тем же самым. Та же дверь, тот же запах дорогого белья и чистящих средств, та же кровать, на которой они лежали по разные стороны, боясь пошевелиться. Лия остановилась на пороге, на секунду застыв. Возвращение сюда было похоже на дежавю.

– Так, – Билли поставила чемодан на пол и обернулась к ней. – Быстро переодеваемся и едем. В душ пойдёшь?

Лия, молча, отрицательно помотала головой и опустилась на край застеленной кровати. Каждая клеточка её тела кричала об усталости, но мысль о том, чтобы заставить Билли ждать, пока она будет принимать душ, была невыносимой.

– Ладно, – Билли не стала настаивать. – Тогда давай одевайся, побыстрее. Судя по навигатору, пробки жуткие, будем тащиться полтора часа, если не больше.

– Билли... – голос Лии сорвался на шёпот. Она с тоской посмотрела на свои заношенные джинсы и рубашку в клетку, в которой просидела весь перелёт. – Я... я не могу пойти... вот так.

Взгляд девушки скользнул по Лии, и на секунду в её глазах мелькнуло понимание. Она потерла переносицу, словно отгоняя головную боль, а затем решительно нырнула в открытый чемодан. На белоснежное покрывало легко упали две пары тёмных, безупречно отглаженных брюк и две простые, но явно дорогие белые рубашки.
– Держи, – сказала Билли, отворачиваясь к зеркалу. – Это твои.

«Твои». От этого слова стало и тепло, и горько.

– Спасибо... огромное, – прошептала Лия, хватая одежду и почти бегом скрываясь за дверью ванной, чтобы скрыть пылающее от стыда лицо.

Она вышла через пару минут, чувствуя себя абсолютно нелепо. Брюки безнадёжно болтались на её узких бедрах, образуя нелепые складки, а рубашка, даже застегнутая на все пуговицы, висела на ней мешком, безвольно сползая с костлявых плеч. Рукава приходилось несколько раз закатывать, чтобы освободить кисти.

Билли, уже переодетая в практически идентичный наряд, стояла у зеркала и уверенными движениями подводила глаза жирным черным карандашом. Она встретила взгляд Лии в отражении.
– Всё? Отлично, тебе идет, – её голос прозвучал тепло и ободряюще. – Галстук нужен? – Билли кивнула на кровать, где лежал аккуратно свёрнутый, простой чёрный галстук.

Мир рухнул.

Нет. Не галстук. Змея. Чёрная, скользкая, живая.

Первое сентября, новая форма, дурацкая надежда, что в этом году всё будет иначе... А потом – грязный школьный двор за углом. Руки, сдавившие горло, туго затянутая петля, звон в ушах, переходящий в оглушительную тишину, и дикий, ядовитый хохот одноклассников. Темнота в глазах. Холодная кирпичная стена за спиной, судорожные попытки вдохнуть и паническое, беспомощное хватание за шею, чтобы сорвать эту удавку. А потом – голоса. Чьи-то шаги. И те парни рванули прочь, растворяясь в сумерках.

А она...

Она, схватившись за шею, рухнула на землю. Пальцы рвали тот самый проклятый галстук. Не развязывали. Сдирали его с себя. И там, на коленях в пыли, судорожно хватая ртом воздух, солёный от слез, она мысленно пообещала себе: «Больше никогда. Никогда».

– Н-нет... – выдавила она, и голос предательски дрогнул. – Спасибо... Не... не хочу.

Билли не стала настаивать. Встретив её взгляд в зеркале, Лия прочла в глазах девушки не упрёк, а мгновенное, безмолвное понимание, будто она и правда видела насквозь все её старые шрамы.

– Ты готова? – голос Билли снова стал обычным, бытовым, растворяя напряжение в воздухе. – Тогда пошли. Нас ждёт опера.