Глава 15 (Он). Сердцебиение
Сердцебиение - ритм, который рассказывает о жизни, говорит о чувствах и сигнализирует о внутренних изменениях. Сердцебиение - то, в чём жизнь и смерть граничат и каждую секунду ведут незримую жестокую борьбу. Тело Алисы берегло два этих ритма. Слабая, чуть слышная пульсация настойчиво выбивалась из-под громкого уверенного звука её собственного сердца. Новая жизнь начиналась внутри утроба Фроловой. И она об этом ещё не знала, хотя отчётливо чувствовала проявления изменений. Срок не меньше трёх недель, если уже слышно сердцебиение.
Незащищённый секс в ту ночь в караоке был ошибкой, но Фролова настолько возбуждала, дразнила, притягивала своим запахом и взглядом, что проигнорировать желание становилось невозможным. И вот возможные последствия человеческих пороков, которые оголяла и возвращала мне Алиса.
Мой ли это ребенок? Определить этого точно я просто так, взглянув в её глаза, не мог. Хочу ли я этого ребенка, если он окажется моим? Нет. Семья и дети - вряд-ли то, что у меня когда-то будет. Такая перспектива меня не интересовала. Но мои поступки - моя ответственность. И я понимал, что рано или поздно разговор с Алисой должен состояться. Если не по её, то по моей инициативе.
Новое испытание ждало нас в селе Родники. Дорога была недолгой, но довольно выматывающей по количеству различных кочек и ям. По прибытию охота было лечь прямо на асфальте и раствориться в земле. Сигарета упорно противилась огню и моим попыткам её зажечь.
- Есть у кого-то таблетка от тошноты? - выглядывает из бусика Прощина.
- Есть, а что случилось, - отвечает стоящая радом Патриция.
- Алисе плохо очень, укачало, - объясняет Ира.
- В сумке была где-то, - заходя в машину, говорит Патриция.
Через некоторое время, докурив сигарету, я захожу в бусик, где сидят Ирина и Алиса. Прошу первую оставить нас с Фроловой. Прощина взглянув на подругу уходит, получив одобряющий кивок головой.
- Укачало, значит, - смотрю я на девицу, присаживаясь рядом. Бледность кожных покровов и лёгкая стекляность взгляда выдают самочувствие Алисы.
- Что ты хочешь, Артём? Я сейчас не в том состоянии, чтобы разговаривать и спорить о чем-то.
- Я не заставляю тебя со мной спорить, дорогая. У меня один единственный вопрос: ты уже была у врача?
- Какого врача? Что ты от меня хочешь услышать?
- Правду. Ты ведь уже знаешь. Не ври, что понятия не имеешь о чем я сейчас, - я прикладываю руку к её животу и смотрю в глаза. Она щурится от боли.
- Придурок, - скидывая мою руку, говорит девица, - С какого черта я должна тебе что-то рассказывать?
- Вероятно, потому что это мой ребенок. Он может быть моим.
- Не может. С чего вдруг ты возомнил себя отцом? Если ты забыл, то у меня есть жених, ребенок от него.
- Был жених. Но секс у тебя был не только с ним, если ты забыла. Хорошо, допустим, что ты собираешься делать с ребенком?
- Это по-моему тебя вообще касаться не должно. Живи да радуйся, я тебя ни к чему не обязываю и не навязываю тебе своего ребенка. В чём проблема? Чего ты хочешь этим разговором добиться?
- Я не мальчик, который вставил и ушел потом за хлебом, забыв об ответственности за последствия своих поступков. И я хочу знать, мой ли это ребенок.
- Не твой. Всё? Или ещё что-то? - спрашивает она, но я молчу. Она поднимается: - Вот и отлично.
Девица пролазит через меня и делает попытку выйти, но ноги её вдруг становятся ватными и она пытается схватиться за воздух, чтобы удержать равновесие.
- Тихо, - встаю, подхватывая её и по инерции прижимая к себе. Она жмурит глаза и пытается вдохнуть. Я обхватываю её лицо своими ладонями и смотрю в глаза. Губы её пульсируют теплом, а слегка сбитое дыхание расплывается по моей коже. Веки опускаются и поднимаются. Мне хочется её. Хочется целовать, чувствовать, бережно обнимать, хочется слушать её аромат. И хочется оставить, оттолкнуть, чтобы не ощущать собственную слабость рядом с ней. Фролова разбивала меня на части изнутри, стирала в мелкую жалкую крошку. Я словно маленький растерянный мальченка потерявший голову от первой улыбки девчонки в его сторону. Какой бы она не была поломанной, хрупкой, обиженной, ребяческой, всё равно умела сводить с ума. Сталь, которую она внедрила в кровь, сохраняла её живой, оберегала и магнетически притягивала меня. Это была Фролова, моя девица, которую я любил и ненавидел одновременно за её умение уничтожать незыблемый контроль во мне.
- Отпусти, - спокойно просит Алиса. Я опускаю одну руку, второй заправляя прядь волос за её ухо. Она смотрит грубо, холодно, обхватывая мое запястье и останавливая движение: - Артём, пожалуйста, прекрати. Я словно игрушка какая-то для тебя: захотел - поиграл, наигрался - отбросил. Определись, пожалуйста. Я устала ждать, когда Краснову угодно будет выбрать меня, а не Силу. Мне больно. Меня это убивает. Ты и чувства к тебе меня убивают.
Она уходит, я проважаю взглядом и замираю, словно припаянный. Слова, озвученные сейчас Фроловой, почему-то проникают под кожу иголками. Она не кричала, не истерила, не доказывала. Чёткое ощущение, что чувства в ней будто закончились. И виной тому я. Ко мне вдруг пришло осознание, как больно и противно действуют мои слова и поступки, обращённые к Алисе. Обожествление самого себя и попытки сохранить способности убили во мне то, что называлось обычным человеческим состраданием. Я перестал слышать и чувствовать, забыл о том, что по иронии и являлось основными «задачами» вампира. То бишь я настолько в этот момент сосредоточился на себе, что вовсе забыл о девушке, которая переворачивала всё внутри меня. Все слова о ненависти с её уст были попытками привести меня в чувства, отрезвляющими криками, которые я предпочел оставить неуслышанными.
Испытание припало проходить последним. Ночь и тьма тому сопутствовали. Никогда так часто я не поражался глупости людей, как делал это на «Битве». Герои испытаний будто соревновались в том, кто круче и быстрее положит голову на гильотину и изогнет нити судьбы вокруг своей шеи.
Некоторые, кто проходил испытание ещё днём, уже уехали домой. Остальные - коротали время по-разному: спали, говорили, читали, курили, разглядывали ночное небо. Разглядывала. Единственным человеком, который выбрал себе такое занятие была Алиса. Её силуэт поодаль от нашей машины разбавлял пустоту горизонта.
Через несколько недель
Липкий воздух заполнял лёгкие, жадно захватывая полости и расползаясь по крови. Веки, словно тяжёлые камни, ложились на глаза. По вискам растягивалась тугая боль. Спокойный сон никак не наступал и не даровал облегчение. Третью ночь подряд я будто тонул в каком-то тревожном облаке смешанных мыслей. Послезавтра должно было быть очередное испытание, а сон словно и не собирался ближайшее время затекать под мои веки и расслаблять вымотанное сознание. Снотворное не помогало, никакие ритуалы нормально не убирали эти мысли из головы. Картинки сегодня шли скопом, чётко что-то разобрать не удавалось.
Фролова. Алиса заметно отдалилась, а две недели назад и вовсе переменилась. Она не говорила со мной, лишь изредка отвечала за надобностью, стала холодной и закрытой. Контактировала Алиса только с Ириной, а после съёмок редко задерживалась на лишнее пять минут. Выглядела уставшей и отстраненной. Спрашивать что-то у девицы было бесполезно, она не подпускала к себе даже взглядом. Ирина на мои вопросы отвечать отказывалась, ссылаясь на то, что сама ничего толком не знает. Глаза Фроловой не смотрели так мягко. Лишь раз за это время мне удалось уловить её чуть заметную улыбку, когда она после испытания сидела со стаканчиком с чаем, опустив руку на живот. Во всех оставшихся случаях она только заметно натягивала этот жест, если того требовала ситуация. Эта улыбка не была её. Она сама не была той Алисой, которую я знал.
Тишину комнаты вдруг разрывает рингтон телефона. Я даже не сразу понимаю, что случилось и пару секунд не реагирую на этот звук. Приподнявшись на локтях нащупываю телефон и смотрю на имя того, кто решил позвонить в такое время. В глаза бьёт резкий свет от экрана, взгляд фокусируется и только потом стают видны буквы. Прощина. Я принял положение сидя и ответил.
- Да, Ир, что случилось?
- Алиса в больнице. Попала в аварию. Решила, что тебе стоит знать, - голос у Ирины был слегка встревоженным и уставшим.
- Стоп, подожди, что с ней? В каком она состоянии? Какая больница?
- Она жива, состояние удовлетворительное, врачи говорят, что в рубашке родилась, несколько ушибов, гематомы, там ещё небольшой перечень, но жива. Сто тридцать вторая больница.
- Ты там? Я приеду сейчас.
- Мы тут: я, Влад и Марк. Но смысла приезжать нет, тебя к ней сейчас всё равно не пустят. Марк останется, а мы с Владом приедем завтра. Часы посещения с двенадцати до трёх.
- Плевать, подожду до утра. Не так уж и много осталось, - последнюю фразу говорю скорее для себя, взглянув на время.
- Как хочешь. Но я предупреждала, что не пустят. Пока.
- Спасибо, что позвонила.
Мысли в голове культивировались с сумасшедшей скоростью, но какая-то пустота глушила их. Я не знал будет ли Фролова рада моему появлению и не знал почему Певчая решила мне позвонить. Внутри меня пульсировал несвойственный для меня страх. Страх за жизнь Алисы. Слова Ирины об удовлетворительном состоянии меня вовсе не успокоили. Мне хотелось воочию увидеть девицу, убедиться лично в том, что с ней всё хорошо, посмотреть в её глаза и услышать в объятиях её сердцебиение. Только тогда бы во мне появилось спокойствие.
В тот момент, когда я услышал голос Певчей, оповещающий об этой новости, внутри что-то сложилось, как пазл. Пазл, который завалялся под старым диваном, но идеально подошедший к новой картине. А настолько ли я силён, чтобы противиться чувствам? И настолько ли я силён, чтобы им же не противиться?
Истина пришла в ту же секунду, молча протягивая мне ответ: любовь выбирает сама.