Глава 5
«Равных не ломают.Их либо дожидаются — либо теряют навсегда.»
ВИТТОРИЯ
Первый день я почти не помню. Не потому что потеряла сознание, а потому что боль стирает детали. Она не кричит, не требует внимания, она просто заполняет собой всё пространство, как густой дым. Ты дышишь ею, думаешь ею, существуешь ею. Я лежала на холодном столе, укрытая пледом, и считала вдохи.
Раз.
Два.
Три.
Иногда казалось, что сердце забывает, что ему нужно биться. Тогда я злилась. А злость лучший стимулятор. Томмазо был рядом. Я чувствовала это даже с закрытыми глазами. Он всегда рядом так, будто не занимает места. Как тень, которая не давит. Меня мутило, кидало в жар, будто бы таблетки и капельницы которыми меня пичкал мой помощник совсем мне не помогали...
— Ты жива, — сказал он тихо. Не как вопрос. Как приказ.
Я открыла глаза. Свет резал, но терпимо.
Он смотрел на меня внимательно, слишком внимательно. Так смотрят не подчинённые и не телохранители. Так смотрят люди, которые знают, где у тебя болит, даже когда ты молчишь. Так смотрят те, кто знает как болит и кто готов забрать эту боль.
Я подняла руку, показала жест.
«Сколько?»
— Почти сутки, — ответил он. — Ты выиграла.
Я усмехнулась. Или попыталась.
«Я не играла.»
— Ты всегда играешь, — сказал он и подал воду.
Я сделала глоток. Вода была тёплой. Значит, он менял её часто.
«Он...» — я остановилась.
Томмазо понял без продолжения.
— Он пытался связаться, — сказал он. — Несколько раз. Не напрямую. Я всё отрезал.
Я закрыла глаза.
«Правильно.»
Он помолчал. Потом добавил:
— Он злится.
Я улыбнулась. Теперь уже честно.
«Пусть.»
Мы оба понимали что на территории Винсента нам долго прятаться не удастся, потому что его ищейки могут найти нас в любой момент, каким бы тайным местом не был этот заброшенный дом, это не моя территория, я видела что Томмазо всё время был на чеку, прислушивался к любому шороху. Он был в ожидании возможности отдать свою жизнь за меня и мою свободу. Мы были в заднице, хоть и не признавали этого.
ТОММАЗО
Я знал её слишком хорошо.
Когда Виттория улыбается вот так, это не радость. Это момент, когда она снова собирает себя по частям. Как оружие после выстрела. Она не спрашивала, кто стрелял. Не спрашивала, что с охраной. Не спрашивала, началась ли война.
Потому что если она задаст эти вопросы это будет значит, она уже готова встать. А ей нельзя было вставать.
— Тебе нужно лежать, — сказал я, когда она попыталась приподняться.
Она посмотрела на меня. Медленно. Холодно.
Я поднял руки.
— Хорошо. Сидеть. Но не геройствовать.
Она фыркнула.
«Геройство, оно для глупцов.»
Я не ответил. Потому что именно за это я её и любил. За отсутствие иллюзий. За честность даже с самой собой. Она была уникальной девушкой, так близко ко мне, но в то же время, такой далекой, и мне не доступной. Глупо любить человека которому ты и в слуги не годишься.
Ночью она проснулась от боли. Не вскрикнула, а резко вдохнула, будто кто-то ударил под рёбра. Я был рядом мгновенно.
— Я здесь, — сказал я. — Дыши.
Она вцепилась мне в запястье. Сильно. До боли. Я не отдёрнул руку.
«Пройдёт.»
— Знаю, — ответил я. — Но не сразу.
Она смотрела на меня долго. Слишком долго.
«Ты останешься?»
Вопрос был простым. Ответ так же был единственно возможным.
— Я никуда не уходил, — сказал я.
Она продолжила смотреть на меня, внимательно, холодно, будто бы мои черты лица отвлекали её от боли. Её рука медленно ослабила хватку и её снова отключило от лекарств в перемешку с болью. Я укрыл её теплым одеялом, поправил капельницу, и сел снова в ожидании того, что она проснётся, в ожидании что она отдаст мне приказ прикончить придурка.
ВИНСЕНТ
Второй день был хуже первого.
Первый был шоком. Второй стал пониманием.
Я знал, где у неё могут быть укрытия. Знал районы. Знал имена. Но не трогал ни одно. Потому что если она узнает, что я искал, то это станет концом. Я сидел в своём доме, с бокалом виски, который давно остыл, и смотрел на телефон.
Я бы мог написать ей, мог бы прислать врача, я мог бы прислать ей людей, охрану, всё в чём она нуждалась. Но я не сделал ничего. Потому что Виттория Кавалли не принимает помощь как должное, она принимает её как долг. А я не хочу быть тем, кому она должна, и она не хочет быть должна такому как я.
Я вспомнил её взгляд, когда она уезжала. В её взгляде не было просьбы, не было страха, в нём было четкое предупреждение, и я в первые в жизни позволяю себе быть не главным.
— Ты собираешься продолжать сидеть и молчать? — голос Ванессы разрезал тишину.
Я не обернулся. Потому что именно из-за неё произошло то, чего не должно было быть даже в какой-то параллельной реальности. Именно из-за моей сестры, Виттория буквально умирает, корчится от боли, и прочей херни. Именно из-за Ванессы может начаться самая масштабная клановая война, покушение на жизнь Капо...нарушение всех общих законов мира мафии.
— Ты должна быть в постели, — сказал я спокойно. — Врач...
— К чёрту врача, — перебила она. — Ты видел, что с ней сделали?!
Я медленно повернул голову.
Ванесса стояла в дверях, бледная, с синяками, которые ещё не сошли. Слишком живая для человека, который только что чуть не стал разменной монетой. В её глазах была злость. Не страх. Злость. Такое странное чувство от той, которая совершенно не думает о последствиях.
— Это был не «кто-то», Винсент, — продолжила она. — Это был твой дом. Твоя территория. Твоя охрана.
Я сжал челюсть. Она колит меня, перекладывает свою вину на мои плечи, сука....
— Я разберусь.
— Ты уже разобрался, — она шагнула ближе. — Ты видел, как она уезжала. Она была ранена. Она истекала кровью. А ты... — её голос дрогнул. — Ты позволил ей уехать.
— Потому что она бы не осталась, — отрезал я. — И ты это знаешь.
— Знаю, — кивнула Ванесса. — Но знаешь, чего ты не знаешь?
Я посмотрел на неё.
— Она спасла мне жизнь, — сказала она тихо. — Она могла оставить меня на дороге. Могла использовать меня. Могла обменять. Но она остановилась. Для меня.
Я отвернулся.
— Она не сделала это ради тебя.
— Тогда ради кого? — резко спросила Ванесса.
Тишина.
— Она не такая, как ты, — продолжила она уже спокойнее. — Она не берёт просто потому, что может. Она не ломает просто ради контроля. И ты это чувствуешь. Именно поэтому ты сейчас сидишь здесь, а не отправляешь людей по её следу.
Я медленно вдохнул.
— Если я сделаю шаг сейчас, — сказал я глухо, — она закроется. Навсегда.
— А если не сделаешь? — Ванесса смотрела прямо. — Если она умрёт?
Я резко поднялся.
— Она не умрёт.
— Ты уверен? — спросила она. — Или ты просто хочешь в это верить?
Мы стояли друг напротив друга. Слишком похожие. Слишком упрямые.
— Она сильнее, чем ты думаешь, — добавила Ванесса. — Но даже самые сильные иногда хотят, чтобы их нашли. Не догнали. Не выследили. А просто... дождались.
Я закрыл глаза на секунду.
— Уходи, — сказал я тихо.
— Ты влюблён в неё, — сказала Ванесса, уже у двери.
Я не ответил.
Потому что если бы ответил, это стало бы правдой.
ВИТТОРИЯ
На третий день я встала.
Медленно. С матом в голове. С проклятиями, которые никто не слышал.
Томмазо стоял напротив. Не мешал. Не помогал.
Я дошла до окна. Нижний Нью-Йорк выглядел так же, как всегда: грязный, честный, живой. Такой, каким я его любила.
«Он будет ждать.»
— Да, — сказал Томмазо.
«Он не привык.»
— Да.
Я посмотрела на него. В его глазах я видела ревность, было глупо то, что он всё ещё думает что я не знаю о его чувствах... Но на Томмазо у меня были другие жизненные планы, он должен быть моим щитом, всегда. И даже если его сердце способно любить, то его любовь может быть только ко мне, он мой щит, такое у него предназначение, такая у него жизненная цель, он был рожден для того, что бы быть рядом со мной, всегда. Рожден для того, что бы умереть для меня, по моему приказу.
«Ты ревнуешь.»
Он не отвёл взгляд.
— Да.
Я кивнула. Без осуждения.
«Это ничего не меняет.»
— Я знаю, — ответил он. — Но мне можно.
Я позволила себе секунду тишины и еле заметную улыбку.
«Если он придёт — не пускай.»
— Даже если он умрёт на пороге? — в этом вопросе был азарт.
Я подумала.
«Тогда впусти. Но без оружия.»
Томмазо усмехнулся.
— Ты беспощадна.
Я посмотрела на свои руки. На бинты. На шрамы.
«Я справедлива.»
Он просто кивнул, подходя ближе подставил свое плечо и помог мне сесть, накрыл одеялом и воткнул мне в вену новый катетер.
— Надо стабилизировать и отправляться в Италию, там тебе сделают повторную операцию, так как у тебя начался воспалительный процесс. — я просто кивнула, завтра нужен самолет...
ВИНСЕНТ
На третий день я понял, что ожидание, это не пауза. Это выбор. И наказание.
Дом был слишком тихим. Таким тихим, что любой звук казался вторжением. Часы тикали слишком громко. Виски снова стоял нетронутым. Я ловил себя на том, что уже третий раз проверяю телефон, хотя прекрасно знал то, что там ничего не будет.
Она бы не написала.
Не сейчас.
Не так.
Виттория Кавалли не подаёт сигналов бедствия. Она либо выходит сама, либо не выходит вовсе.
Я сидел, уставившись в стену, и впервые за много лет не знал, что делать дальше. У меня были ресурсы. Люди. Влияние. Страх, которым я мог накрыть полгорода. Но ни один из этих инструментов не подходил.
Потому что если я сделаю шаг, то я проиграю.
А если не сделаю, то тоже могу потерять её.
Дверь открылась без стука.
— Ты выглядишь как человек, который впервые не контролирует ситуацию, — сказал Ноа.
Я не ответил.
Он прошёл внутрь, сел напротив, внимательно посмотрел на меня. Слишком внимательно.
— Третий день, — продолжил он. — Ты либо очень умный, либо очень влюблённый, либо ты ждешь клановую войну... что из этого будет верным?
— Говори, — сказал я. — Не пытайся найти нужных слов, задать мне глупые вопросы, просто скажи что хочешь и убирайся.
Он вздохнул и на секунду перестал улыбаться.
— Я узнал кое-что, — начал он. — Случайно. Неофициально. И ты мне не скажешь, что я не должен был.
Я поднял взгляд. Если и Ноа пошел по стопам Ванессы, то я точно сойду с ума, мало мне тех проблем что уже есть...
— Томмазо, — сказал он сразу. — Её правая рука.
Мышцы в шее напряглись сами собой.
— Он заказал лекарства, — продолжил Ноа спокойно. — Не стандартные. Не те, что берут «на всякий случай».
Я молчал.
— Антибиотики против заражения крови. Внутривенные. Дорого. Срочно. Через цепочку, которую не светят даже для своих.
Я медленно выдохнул.
— Когда? — спросил я.
— Вчера ночью.
Тишина.
— Я не знаю, насколько всё плохо, — добавил он. — Но такие заказы не делают, когда всё под контролем.
Я встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна.
— Ты сказал ей? — спросил я, не оборачиваясь.
— Нет, — ответил Ноа сразу. — И не скажу. И Томмазо не знает, что я знаю. Мне передали информацию так, что бы они не знали, что мы знаем про этот канал, хотя Кавалли умна, если .. — он запнулся. — ...когда она прийдет в себя, то точно узнает, что ты знал об этом.
Я повернулся.
— Зачем ты мне это сказал?
Он посмотрел прямо.
— Чтобы ты понял цену ожидания, — тихо сказал он. — Ты выбрал не давить. Это правильно. Но теперь ты ждёшь, понимая, что время может работать не на тебя.
Я сжал кулак.
— Если я появлюсь сейчас...
— Она закроется, — закончил он за меня. — Да. Навсегда.
Мы стояли молча.
— Ты впервые ведёшь себя не как хищник, — сказал Ноа. — И это чертовски тебя ломает.
Я усмехнулся без радости.
— Я всегда беру то, что хочу.
— А сейчас? — спросил он.
Я не ответил.
Потому что ответ мне не нравился.
Ноа поднялся.
— Я не знаю, чем это закончится, — сказал он уже у двери. — Но если она выживет... — он сделал паузу. — Она запомнит, что ты ждал. А если умрет, то ты чертовски ошибся, и как тут играть? Да хрен его знает, это Итальянцы, с ними сложно...
Дверь закрылась. Я остался один. И впервые за долгие годы понял: я не боюсь потерять контроль. Я боюсь потерять её.
На третий день чертового ожидания, после разговора с Ноа я понял, что люблю Витторию Кавалли. Не как женщину, не как сделку, а как равную, как ту что действительно могла быть моей тенью, моим продолжением.
Она точно была равна со мной. А равных нельзя взять, их можно только дождаться. И если она выйдет их этой тьмы, я встречу ее не как хозяин, не как Капо совершивший ошибку, а как тот кто выдержал и играл в игру по её правилам.
Оценит ли это Кавалли одному Богу только известно, но как меньшее, она учтёт это, перед тем, как начать войну между нашими кланами. Как же меня бесят её правила, мне нужна игра не просто на моей территории, но и по моим правилам, когда я это получу, ей не куда будет бежать. Она проиграет, ну а пока, проигрываю я.