34||
Следующие два дня пролетели незаметно, словно растворились между запахом кофе, звоном дождевых капель и мягким светом фонарей. Петербург будто жил в своём ритме — медленно, спокойно, с особой душой, и мы подстроились под него, позволив себе просто быть.
На следующее утро мы вышли рано — город ещё только просыпался. Улицы были почти пустыми, и в воздухе стояла лёгкая прохлада. Мы купили по стакану горячего кофе в маленькой кофейне у канала и пошли гулять без цели — просто куда глаза глядят.
Я любовалась домами с облупленной штукатуркой, старинными воротами, балконами с цветами и чувствовала, как всё это наполняет меня каким-то спокойствием. Артём шёл рядом, иногда касаясь моей руки, иногда просто молча смотрел на меня, будто запоминал.
Днём он повёл меня в музей — не из тех, что переполнены туристами, а в тихое место, где пахло краской и старыми страницами. Мы долго рассматривали картины, спорили, кто что чувствует, а потом он шепнул:
— Когда-нибудь я напишу песню про это. Про нас здесь.
Вечером мы устроили прогулку по крышам — совсем не туристическую, а маленькую, уютную. С крыши было видно, как солнце медленно уходит за горизонт, оставляя город в золотистом сиянии. Мы сидели, укутавшись в один плед, и молчали — не потому что нечего было сказать, а потому что слов просто не требовалось.
На третий день дождь вернулся — тихий, мелкий, почти прозрачный. Мы решили не выходить. Весь день провели в отеле: смотрели фильмы, дурачились, ели еду из доставки прямо в постели и много смеялись. Иногда он играл на гитаре, напевая что-то тихое, почти шёпотом, а я лежала рядом, наблюдая, как он меняется, когда играет. В такие моменты Артём был особенно живым, настоящим — тем самым, которого я люблю.
К вечеру мы уже собирали вещи. В комнате пахло лилиями — те самые, что он подарил в первый день, всё ещё стояли в вазе. Я немного грустила, глядя в окно, где по стеклу бежали капли, но он подошёл, обнял и тихо сказал:
— Ещё приедем. Только пообещай, что не забудешь это.
— Не забуду, — ответила я, прижимаясь к нему. — Никогда.
Дорога в Москву прошла в тишине. Я слушала, как шумит дождь за окном, и думала, как быстро всё пролетело. В голове мелькали моменты: рассвет у Невы, смех под дождём, мосты, какао у окна. Всё это уже стало чем-то родным, словно часть нас.
Когда мы приехали домой, было поздно. В квартире пахло знакомо — чем-то спокойным и домашним. Артём включил мягкий свет, поставил чемоданы в угол и первым делом пошёл ставить чайник.
— Хочешь чай? — спросил он, оборачиваясь.
— А можно просто обнимашки? — устало улыбнулась я.
Он подошёл, заключил меня в объятия, и в тот момент я почувствовала — вот оно, настоящее спокойствие. После дороги, после шума города, после всей этой сказки — тишина и тепло дома.
Мы устроились на диване под пледом, с чаем и шоколадом, смотрели какой-то старый фильм и тихо переговаривались. За окном снова шёл дождь, но теперь он был не питерским, а московским — другим, более привычным, но всё равно уютным.
Артём провёл пальцами по моим волосам и сказал:
— Вот теперь всё на своих местах.
— Да, — ответила я, закрывая глаза. — Но Питер я всё равно увезла с собой.
Он засмеялся, поцеловал в лоб, и я уснула, чувствуя рядом его дыхание, чай на столике и мягкое, почти домашнее счастье — то, которое не громкое, не показное, а самое настоящее.
Прошло полтора месяца. Наступил декабрь — город уже жил в предновогодней суете. Москва утонула в огнях, в воздухе витал запах хвои и мандаринов, а под ногами мягко хрустел свежий снег. Люди спешили с пакетами, смеялись, фотографировались у ёлок, и казалось, что счастье буквально витает в воздухе.
Я же наконец закончила зимнюю сессию и, впервые за долгое время, могла выдохнуть. Всё было позади — бессонные ночи, конспекты, экзамены. Брат снова где-то гастролировал по миру — вечно в движении, в перелётах, на сцене. А Артём... он тоже не стоял на месте.
Ещё в ноябре у него прошли два больших сольных концерта. На обоих я была — стояла в толпе, ловила его взгляд, и каждый раз сердце замирало. Публика уже всё поняла: слухи о нас давно ходили, и поцелуй на краю сцены стал не сенсацией, а просто подтверждением того, что между нами — настоящее. Тогда я думала, что это будет началом чего-то нового, прочного. Но, как оказалось, наоборот.
После этих концертов всё начало рушиться. Сначала — тихо, незаметно.
Мы стали чаще спорить, потом — ссориться. Казалось, что поводом может стать всё, что угодно: неправильное слово, взгляд, пауза. Он стал раздражительным, а я — уставшей. Артём всё чаще оставался ночевать на студии, а я оставалась одна — в тишине, в ожидании. И это «ждать» стало самым мучительным словом в моей жизни.
Наши привычные утренние завтраки — то, что раньше казалось священным ритуалом — исчезли. Теперь каждый ел в своё время, молча, словно чужие. Мы оба понимали, что что-то трещит, но никто не знал, как это остановить.
Сегодня, возвращаясь из загорода, мы опять поссорились. Артём нервно сжимал руль, машина неслась по трассе, а я едва успевала дышать от страха.
— Сбавь скорость, мне страшно, — попросила я, но он будто не слышал.
— Артём, ты вообще слышишь меня?! — закричала я.
— Чего ты орёшь, слышу я! — резко бросил он, не отрывая взгляда от дороги.
— Тогда сбавь! — голос дрожал, но он всё же послушался, хоть и раздражённо.
Несколько секунд — тишина. Только шум шин по снегу.
— Артём, прекрати уже выносить мозги. Мы опять ругаемся из-за какой-то ерунды, — я устало прикрыла глаза.
— Из-за ерунды? — переспросил он с насмешкой. — Для тебя всё — ерунда, да?
— Да прекрати, — выдохнула я. — Я серьёзно, я сделаю так, что ты меня вообще больше не увидишь, если это продолжается. Ты этого хочешь?
Он промолчал.
— Отвечай, — требовательно сказала я, но в ответ — только стук дворников.
— Зачем эти крайности, Ариш, — наконец произнёс он тихо, почти без интонации.
Остаток пути мы ехали в глухом молчании. За окнами мелькали фонари, снег падал всё плотнее, превращая дорогу в размытую линию света. Казалось, город притих, чтобы не слышать нас.
Когда мы наконец добрались домой, напряжение между нами будто прорвалось. Ссора вспыхнула снова — громче, острее, без остатка терпения. Слова летели, как стрелы, и каждое ранило сильнее предыдущего. Артём хлопнул дверью так, что дрогнули стены, и ушёл.
А я осталась стоять в коридоре, босиком, с дрожащими руками и комом в горле. Всё внутри горело от обиды и усталости. Казалось, если я сейчас не уйду — просто задохнусь в этой тишине.
Я достала рюкзак, на автомате собрала пару вещей и написала короткую записку. Без упрёков, без слёз — просто пару строк:
«Захочешь- найдешь, если нет, то это конец нас.»
Положив её на стол, я тихо закрыла за собой дверь и вышла в зимнюю ночь.