12||
«от лица Артема»
Посреди ночи я почувствовал лёгкое движение рядом. Сон ещё не полностью отпускал меня, но едва приоткрыв глаза, я заметил, что Ариша тихонько дрожит. По её коже шёл лёгкий холодок – маленькие мурашки будто выбежали от прохлады. Волосы немного сползли на лицо, а губы неслышно шевельнулись, будто она что-то прошептала во сне.
Я невольно улыбнулся – очень тихо и тепло – и медленно положил руку ей на талию. От моего прикосновения она чуть шелохнулась, будто стала искать тепло. И тогда, стараясь не разбудить совсем, я чуть ближе наклонился к ней и шепнул почти неслышно:
— Идём ко мне...
Не прошло и пары секунд, как она будто сама собой потянулась ко мне, словно это было самым естественным на свете. Незаметно для себя Ариша оказалась у меня на груди — маленькая, родная, спокойная. Она обняла меня своими руками, спрятав нос в мою футболку, словно искала самый тёплый уголок в мире... и нашла.
Я крепче прижал её к себе, свободной рукой аккуратно накрыл нас пледом, чтобы ей точно было тепло. А ладонь медленно легла на её тонкую спинку, и я начал очень осторожно, едва-едва, поглаживать. Она вздохнула глубже, будто расслабилась, вжавшись в меня ещё сильнее. Сердце в груди стукнуло чуть быстрее — от нежности, от этого тихого счастья, от того, что она здесь... рядом.
Я закрыл глаза, и с каждой секундой снова начал утекать в сон, под размеренное дыхание Ариши, под её лёгкие прикосновения, чувствуя, как эта маленькая, уютная близость заполняет собой всю ночь.
И, наверное, в этот момент я в первый раз подумал, что мог бы засыпать так всегда. Но нам нужно еще немного времени.
На утро я проснулся уже один. В комнате стояла тишина, только где-то на кухне доносился звон посуды и негромкий стук ножа о разделочную доску — Гриша что-то колдовал над завтраком. Плед, которым мы вчера укрывались, валялся на полу, словно напоминание о прошедшей ночи.
— О, Тёмыч, доброе утро, — сказал буда , наливая кофе
— Доброе, — ответил я, садясь на
стул и потягиваясь. — А где...
— Она ушла, — перебил он, даже не дав мне договорить. — Еще в семь утра. Тренировку перенесли . К одиннадцати освободится.
— А сейчас сколько?
— Пол-одиннадцатого.
— Охуеть, — только и выдохнул я, чувствуя, как сон окончательно отступает.
Я пошёл умываться. В этой квартире я бывал так часто, что у меня уже давно лежала своя зубная щётка и даже кружка для кофе. Всё это создаёт странное чувство — вроде и не свой дом, а привычка живёт, будто бы я тут уже часть интерьера. Умывшись, я вернулся на кухню, залпом выпил кружку крепкого кофе с бутербродом и решил сходить встретить младшую после тренировки.
Когда подошёл к залу, сквозь большое окно заметил, как девчонки заканчивают упражнения. Тела в движении, быстрые повороты, кроссы по площадке — всё это выглядело как отлаженный механизм, где каждая деталь на своём месте. Ещё через десять минут дверь распахнулась, и она вышла, сияя румянцем и дыханием после нагрузки.
— О, Артёмка! Ты чего тут? — улыбнулась она и сразу обняла меня, словно не видела вечность.
— Тебя решил встретить, — ответил я, тоже обнимая её. — У вас же тренировка завтра в том дальнем зале, а не сегодня?
— Так вчера несколько девочек халтурили, — объяснила она, откидывая прядь волос, прилипшую к виску. — Вот сегодня и отрабатывали в двойной форме.
— Капец, ты, наверное, больше всех халтурила, да?
— Иди ты, дурак, — сказала она и с улыбкой толкнула меня в плечо.
Мы шли рядом по улице, переговариваясь о мелочах, споря, шутя, смеясь даже над самыми глупыми фразами. Эта лёгкость между нами была такой редкой и ценной. Под самым подъездом мы остановились, обнялись крепче, чем обычно, и разошлись в разные стороны: она скрылась за дверью, а я повернул во двор к себе.
Дальше день завертелся бешеным вихрем. Встречи, переговоры, подписи на бумагах, новые договоры — всё это жрало силы, выжимало до последней капли. Вроде бы я сам выбрал этот путь, сам мечтал о сцене, о концертах, и сейчас словно живу в своём собственном прайме. Но именно поэтому и отступать нельзя: столько выступлений, столько людей ждут меня, что расслабиться — значит предать себя и их.
Иногда после таких дней я просто падаю без сил. Усталость становится такой густой и тяжёлой, что даже дышать трудно. Иногда она доводит меня до слёз — и тогда я засыпаю прямо в одежде, не имея сил ни на душ, ни на мысли. А иногда тянет к чему-то живому, настоящему: хочется упасть в объятия любимого человека, раствориться в тепле, выговориться, поплакать и услышать в ответ: «Я с тобой». Но пока этого нет.
После прошлых отношений я так и не впустил никого в сердце. Словно разучился любить — хотя на сцене пою о самом искреннем, о настоящем чувстве, о том, во что самому становится всё труднее верить. Взамен — редкие ночи с незнакомыми девушками, или алкоголь, который хоть на пару часов стирает пустоту.
Вечером, вернувшись домой после суеты, я даже не стал переодеваться. Просто упал на кровать, раскинувшись на простынях, и позволил телу отключиться. Тишина квартиры накрыла меня мягким одеялом. Последняя мысль, мелькнувшая перед сном, была о том, что, может быть, время всё-таки всё изменит.
Прошло чуть больше двух недель с того дня, как я снова отправился колесить по городам. Гастрольный ритм засасывал: чем больше концертов, тем меньше времени на что-то личное. Завтра у нас большой фест в Ростове, затем Краснодар, а сегодня — Пермь. Как я знал, Ариша тоже поедет с нами на фестивали — Гриша настоял, и она в итоге согласилась.
А что насчёт наших отношений?.. Всё это время мы держались где-то посередине: не сближались вплотную, но и не отдалялись. Иногда я встречал её после тренировок, когда был дома, иногда мы переписывались в дороге. Мы стали чем-то вроде друзей, которые поддерживают друг друга, но не лезут в душу слишком глубоко. И всё равно... при каждом её сообщении внутри что-то теплилось.
— Пермь, прощай! — сказал я, уходя со сцены под аплодисменты.
Голос к тому моменту уже ощутимо сел, горло саднило, и я понимал: выходить на сцену больным — так себе идея, но концерты не ждут, переносов никто не делает. Петя закончил свой сет, мы вместе сели в трансфер и направились в аэропорт. Дорога убаюкивала, и когда я сел в кресло самолёта, то почти мгновенно провалился в короткий, но такой желанный сон.
На следующий день, ближе к часу дня, я уже был на саундчеке. Полтора часа мы с Петей возились со сценой, проверяли звук, подстраивали оборудование. Голова гудела, тело просило отдыха, и когда нас сменили другие артисты, я почти бегом отправился в гримёрку. Хотелось просто присесть, выдохнуть, побыть в тишине.
Но едва я открыл дверь, как на меня налетели знакомые, лёгкие, но крепкие женские руки. Я даже не удержался от улыбки.
— Майотка! — протянула девушка, и по её лицу было видно: она действительно соскучилась. Всё-таки неделя — срок.
— Ари-иш, — выдохнул я, притягивая её, но тут же осторожно отстранил. Она удивлённо подняла глаза, не понимая.
— Я болею, — тихо сказал я, чувствуя, как неприятно саднит горло. — Не хочу тебя заразить.
Она нахмурилась, и в голосе её прозвучала строгая, почти домашняя забота:
— Ты чё, ёмоё, Артём?.. — она цокнула языком и уже уверенно потянула меня за рукав. — Пошли. У меня есть лекарства.
Послушно опустившись на диван, я позволил ей суетиться рядом.
— Говори честно, что болит? — её голос был мягким, но требовательным.
— Горло... да и слабость просто. Чувствую себя никакущим, — устало признался я.
Ариша быстро развела какой-то порошок в стакане и протянула мне.
— На, пей. И ложись, тебе нужно хотя бы немного отдохнуть. Это похоже на переутомление. — Она говорила это с таким спокойствием, будто и правда знала лучше всех, что со мной.
Я кивнул, сделал несколько глотков — и кашель тут же разодрал горло, будто ножом. Было больно, но тепло от её присутствия сглаживало всё. Допив лекарство, я выбросил стаканчик и, не раздумывая, улёгся головой к ней на колени.
— Ты как маленький, — пробормотала она, но в её голосе не было упрёка. Скорее — нежность.
Её ладонь мягко скользнула в мои волосы, пальцы начали медленно массировать кожу головы. Движения были лёгкими, ритмичными, почти колыбельными. Я чувствовал её тепло, её дыхание, и с каждой секундой всё глубже проваливался в сон.