Не вовремя
На восьмой день после ссоры он пришел. Не вызвал, не предупредил. Просто вошел в кабинет ровно в девять утра, как будто ничего не произошло. Но вид у него был не ледяного статуя, а скорее изможденного призрака. Темные круги под глазами, небритые щеки, мантия хоть и безупречные, но сидела на нем как на вешалке. В руках он держал толстую папку с бумагами и тот самый кожаный дневник Сигизмунда.
Гермиона, сидевшая за своим столом и пытавшаяся сосредоточиться на второстепенных отчетах, замерла. Сердце у нее в груди сделало болезненный сальто. За неделю гнев и обида не ушли, они затаились, превратившись в колючую, носкущую боль. А сейчас, увидев его, эта боль вспыхнула с новой силой, смешавшись с диким, неконтролируемым облегчением, что он жив, что он здесь.
Он поставил папку на свой стол, не глядя на нее.
— Грейнджер, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом. — Мне нужно обсудить с тобой новые данные. Я нашел дневник Сигизмунда в склепе.
Она не ответила. Просто смотрела на него, сжимая в руках перо так, что костяшки побелели. Его тон, этот деловой, отстраненный тон, после всего, что он наговорил, после недели мучительного молчания, взорвал плотину внутри нее.
— «Нужно обсудить»? — ее голос прозвучал тихо, но с опасной дрожью. — Вот как? После недели игнорирования, после того как ты назвал все, что между нами было, «фантазиями» и «помехой», ты просто приходишь и говоришь «нужно обсудить»?
Он медленно повернулся к ней. В его глазах не было прежнего ледяного презрения, но была усталая напряженность.
— Я работал. Нашел критически важную информацию. Теперь я понимаю структуру долга. Но я зашел в тупик. Для следующего шага нужен... свежий взгляд. Твой взгляд.
— О, как мило! — она встала, и ее стул с грохотом откатился назад. — Когда у тебя все получается, я — помеха. Когда ты упираешься в стену, я внезапно становлюсь полезным «свежим взглядом»? Ты что, Малфой, думаешь, я твой служебный инструмент, который можно использовать по желанию,по нужде?
Его лицо исказила гримаса раздражения. — Я не для того пришел, чтобы выслушивать очередную истерику! Здесь речь идет о вещах поважнее наших...
— НЕТ! — крикнула она, перебивая его, и ее голос сорвался. — Нет, Малфой! Речь идет именно о «нашем»! Потому что это «наше» — единственная причина, по которой я еще вообще здесь! Единственная причина, по которой я терплю твое высокомерие, твои колкости, твое... твое бегство каждый раз, когда становится чуть-чуть по-настоящему! Ты думаешь, я не вижу? Ты запутался в этом контракте, ты запутался во мне, и вместо того чтобы разобраться, ты прячешься за работу или за... за что угодно еще! А потом приходишь, когда тебе удобно, и кидаешь мне в лицо дневник, как кость собаке!
Она подошла к нему вплотную, ее глаза горели. — Так вот нет. Я не инструмент. И я не буду просто «обсуждать данные», пока ты не признаешь, что был неправ. Неправ, когда оскорблял меня. Неправ, когда сбежал. И неправ сейчас, думая, что все можно вернуть на уровень холодной вежливости.
Он стоял, сжав кулаки, его дыхание стало тяжелым. Все его попытки сохранить контроль, войти в эту комнату с холодным достоинством, рассыпались в прах под ее натиском.
— Что ты хочешь от меня, Гермиона? — вырвалось у него, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а отчаянная, сдавленная боль. — Извинений? Хочешь, чтобы я упал на колени? Я не умею этого! Я не знаю, как это делается! Я знаю, как защищаться, как атаковать, как пережить еще один день. А это... все, что между нами... это выбивает почву из-под ног! И да, это пугает меня до чертиков! Довольна?
Его признание, вырванное силой, повисло в воздухе. Она смотрела на него, на его бледное, искаженное мукой лицо, и вся ее ярость вдруг ушла, сменившись острой, щемящей нежностью и жалостью. Не жалостью к нему, а к тому одинокому, напуганному мальчику, который так и остался внутри этого измученного взрослого.
— Мне не нужно, чтобы ты падал на колени, — тихо сказала она. — Мне нужно, чтобы ты перестал отталкивать меня, когда тебе страшно. Мне нужно, чтобы ты понял, что я тоже боюсь. И что это нормально. Но бежать — не выход.
Он закрыл глаза, сглотнув. Когда открыл их, в серой глубине уже не было ни защиты, ни гнева. Была только усталая, обнаженная правда.
— Я пытался... без тебя. Неделю. И это был ад. И не только из-за работы. Я...
Он не договорил. Но она и так все поняла. По тому, как дрогнул его голос. По тому, как его взгляд скользнул по ней, полный чего-то такого голодного и растерянного, что у нее перехватило дыхание.
Он сделал шаг вперед, сократив и без того крошечное расстояние между ними. Его руки поднялись, решительно, и коснулись ее плеч.
— Я был идиотом, — прошептал он. — Высокомерным, испуганным идиотом. И если ты дашь мне еще один шанс... я постараюсь не сбежать. Хотя и не обещаю, — он добавил с тенью горькой усмешки.
Это было больше, чем она надеялась услышать. Гораздо больше. Она кивнула, чувствуя, как слезы подступают к глазам, но на этот раз от облегчения.
— Ладно, — выдохнула она. — Но если сбежишь еще раз, я найду тебя и привяжу к этому стулу древними рунами.
Уголки его губ дрогнули. — Страшно.
И тогда напряжение, копившееся неделями — ссоры, невысказанное, поцелуй у камина, боль разлуки — вырвалось наружу. Не в словах. В действии.
Он наклонился, и его губы нашли ее. Это не был нежный, вопросительный поцелуй, как тогда. И не яростный, как в ночь после корпоратива. Это был поцелуй-капитуляция, поцелуй-признание, поцелуй-жажда. В нем была вся горечь прошедшей недели и отчаянная надежда.
Она ответила с такой же силой, вцепившись пальцами в его волосы, притягивая его ближе, теряя остатки рассудка. Он подхватил ее, посадил на край ее же собственного стола, раздвинув стопки бумаг. Ее юбка задралась. Его руки скользнули по ее бедрам, и она услышала собственный стон, когда его пальцы нашли тонкое кружево ее трусиков.
— Драко... — прошептала она ему в губы, но не в знак протеста, а как заклинание, как подтверждение реальности происходящего.
— Знаю, — пробормотал он в ответ, его дыхание было горячим у ее шеи. Его пальцы нажали, растирая ткань, и она выгнулась, чувствуя, как волна желания накрывает ее с головой. Все — обиды, работа, контракт — исчезло. Остались только его губы, его руки, его тело, прижатое к ее ногам, и дикое, всепоглощающее желание.
Он целовал ее шею, водил пальцем по уже влажной ткани, и мир сузился до точки этого прикосновения. Она откинула голову назад, упираясь руками в стол, и...
В этот самый момент дверь со скрипом распахнулась.
— Гермиона, ты не отвечаешь на письма... — начал весело Рон Уизли, переступая порог. И замер.
Картина, открывшаяся его глазам, была кристально ясной и абсолютно шокирующей: Гермиона, сидящая на краю стола, с растрепанными волосами, растрепанной блузкой и задратой юбкой. И Малфой, стоящий между ее ног, его руки явно находились под тканью ее одежды, его лицо было прижато к ее шее. На столе вокруг них царил хаос из сдвинутых бумаг.
Наступила мертвая тишина, которую нарушил только резкий вдох Рона.
Затем все взорвалось.
Рон покраснел, как рак, его лицо исказилось от непонимания и нарастающей ярости. — ЧТО... ЧТО ЭТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ?!
Драко и Гермиона отпрянули друг от друга так резко, будто их ударило током. Драко мгновенно выдернул руку, его лицо стало маской холодной ярости. Гермиона спрыгнула со стола, с силой спуская юбку, пытаясь привести в порядок блузку. Она чувствовала, как жар стыда заливает ее с головы до ног.
— Рон! — выдохнула она. — Ты... ты мог бы постучать!
— Постучать?! — завопил Рон, указывая пальцем на Драко. — В моем кабинете моей лучшей подруги целует... лапает... ЭТО?! ТЫ С УМА СОШЛА, ГЕРМИОНА?! С МАЛФОЕМ?!
— Это не твой кабинет, Уизли, — сквозь зубы процедил Драко, поправляя мантии. Его голос был низким и опасным, но Гермиона чувствовала, как по их связи бежит волна дикого, животного раздражения. — И не твое дело.
— Не мое дело?! — Рон сделал шаг вперед, и его рука потянулась к карману, где, как знали все, всегда лежала палочка. — Ты, гад, думаешь, ты можешь тут все похабничать с кем попало, а мне не дело? С Гермионой! После всего, что он сделал! Ты что, совсем память потеряла?!
— Рональд, остановись! — крикнула Гермиона, вставая между ними. Ее голос дрожал от смеси стыда, ярости и паники. — Ты ничего не понимаешь!
— О, я все прекрасно понимаю! — рычал Рон, не сводя с Драко бешеного взгляда. — Понимаю, что он тебя каким-то образом околдовал! Одурманил! Или шантажирует! Другого объяснения у меня нет!
— Меня никто не шантажирует! — закричала она в ответ. Ее терпение лопнуло. — Я взрослая женщина, Рон! И мне не нужно твое одобрение или твои объяснения того, с кем мне... что делать!
— Со СЛИЗНЕМ? С МАЛФОЕМ? — его крик сотряс стены. — Гарри будет в ярости! Все будут! Ты опозорила нас! Опозорила память о... о всем, через что мы прошли!
Эти слова ранили ее глубже всего. Она видела в его глазах не только гнев, но и настоящее, неподдельное предательство. Для него это был удар в спину. Измена всему, за что они сражались.
Драко, до сих пор молчавший, вдруг заговорил. Его голос был ледяным и тихим, но каждое слово резало, как лезвие.
— Уизли. Твоя узколобая, ханжеская мораль меня не интересует. Ты живешь прошлым, как муха в янтаре. Мы с Грейнджер работаем над тем, что важнее твоих детских обид. И что происходит между нами лично — действительно не твое собачье дело. Убирайся. И не смей на нее кричать.
Рон выхватил палочку. Драко, не моргнув глазом, тоже высвободил свою.
— НЕТ! — Гермиона бросилась вперед, раскинув руки. — Рон, я тебя умоляю! Уйди! Просто уйди сейчас! Мы поговорим позже, я все объясню!
— Объяснишь, как ты объяснишь Гарри, почему ты трахаешься с Пожирателем Смерти? — выпалил Рон, и это было уже за гранью.
Гермиона ахнула, будто ее ударили. Драко молниеносным движением отодвинул ее за себя, наведя древко прямо в лицо Рону.
— Еще одно слово, Уизли. Одно.
Вдруг дверь снова открылась. На пороге, с выражением крайнего раздражения на лице, стоял Гектор Робардс.
— Что за чертов цирк тут происходит?! — прогремел он. — Уизли, почему я слышу твой крик через три коридора? Малфой, опусти палочку. Немедленно!
Рон, багровый от ярости, с трудом опустил руку, но не убирал палочку. Драко медленно, не отводя взгляда от Рона, сделал то же самое.
— Мисс Грейнджер, — Робардс перевел на нее ледяной взгляд, — объясните. Что происходит?
Гермиона стояла, дрожа, пытаясь собраться. Стыд, ярость, унижение и страх за то, что сейчас все рухнет — и их работа, и это хрупкое, только что восстановленное что-то между ней и Драко — смешались в один комок в горле.
— Это... личный конфликт, сэр, — выдавила она. — Мистер Уизли неправильно истолковал ситуацию.
— «Неправильно истолковал»?! — фыркнул Рон, но Робардс одним взглядом заставил его замолчать.
— Личные конфликты оставляйте за дверью моего отдела, — сказал Робардс холодно. — Уизли, вы не имеете отношения к проекту «Молчание». Ваше присутствие здесь не санкционировано. Немедленно покиньте помещение. И если я еще раз услышу о подобных инцидентах, вопросы будут задаваться на самом высоком уровне. Всем. Понятно?
Рон сжал древко так, что, казалось, он треснет. Он бросил на Гермиону взгляд, полный такой боли и разочарования, что у нее сжалось сердце. Потом он резко развернулся и выбежал из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что со стены упала какая-то старая карта.
В комнате воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Робардс окинул их обоих уничтожающим взглядом.
— Ваша работа имеет высший приоритет. Я не знаю и не хочу знать, что тут происходит, — он посмотрел особенно на Драко, — но если это повторится и поставит под угрозу расследование, последствия будут крайне серьезными. Для обоих. Разберитесь в своем... личном. И приступайте к работе. Отчет о новых данных жду к концу дня.
Он развернулся и ушел, оставив их в разгромленном кабинете, среди разлетевшихся бумаг и тяжелой, невысказанной правды, которая теперь висела между ними, отягощенная последствиями.
Драко медленно повернулся к Гермионе. На его лице не осталось и следа страсти или уязвимости. Была лишь усталая маска и глубокая, холодная трещина.
— Ну что ж, — произнес он хрипло. — Поздравляю. Теперь это знают все. Или скоро будут знать.