Нить Ариадны
Кабинет погрузился в напряженную тишину, нарушаемую лишь шелестом пергамента и скрипом пера. Символ «жертвы» — перевернутая руна Альгиз, пронзенная линией, похожей на кинжал, — мерцал на расшифровочной ленте, словно обвиняя их в том, что они осмелились его заметить.
— Добровольная жертва, — проговорила Гермиона вслух, чтобы развеять гнетущее молчание. Ее голос звучал хрипло от усталости. — Это меняет все. Контракт Забвения такой силы не мог быть навязан. Кто-то должен был... предложить себя в качестве якоря. Хранилища.
Драко, сидевший напротив, не отрывал взгляда от символа. Его лицо было непроницаемой маской, но уголок глаза непроизвольно подергивался — мелкий тик, который она заметила только в последние дни. Ее собственный нерв под левым глазом ответил слабой пульсацией.
— Ты думаешь,что один из моих родственников героически пожертвовал собой ради сокрытия наших «грехов»? — в его голосе прозвучала знакомая, отточенная как лезвие, нотка сарказма. Он медленно поднял на нее взгляд. Серые глаза, обычно пустые, теперь сверкали холодным, почти вызывающим огнем. Это был первый проблеск его старого «я» за всю неделю, и он обжег ее, как удар током. — Трогательно, Грейнджер. Но маловероятно. Мы больше специализируемся на том, чтобы приносить жертвы, а не быть ими.
Его слова были ядовиты, но она уловила подтекст — дрожь в самом низу его голоса, сдавленность. Он боялся этого символа. Боялся того, что он мог означать.
— Речь не о героизме, Малфой, — парировала она, нарочито спокойно. — Речь о магии. Самый прочный замок — тот, ключ от которого добровольно позволил себя переплавить. Этот символ вплетен в основную структуру контракта. Без этой «жертвы» весь свиток был бы просто красивой картинкой. Кто-то из вашей семьи, вероятно, твой отец...
— Не смей, — его голос стал тихим и опасным. Он отодвинул стул, встал и подошел к окну, спиной к ней. Его плечи были напряжены под мантиями. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.
Внезапно в ее сознании вспыхнул образ: Люциус Малфой в темнице Азкабана, но не сломленный, а яростный, его бледное лицо искажено не отчаянием, а фанатичной решимостью. И чувство... не ненависти. Жгучего, всепоглощающего стыда. За него. За себя. За все.
Это был не просто образ. Это был эмоциональный шквал, обрушившийся на нее. Гермиона вскрикнула, схватившись за виски. Боль была острой, мимолетной, но ослепляющей.
Драко резко обернулся. На его лице отразилась паника, которую он не смог скрыть.
— Что? Что сейчас было? — спросил он, сделав шаг к ней, но потом замер, словно боясь приблизиться.
— Ты... — она сглотнула, пытаясь вернуть контроль над дыханием. — Ты думал об отце. В Азкабане. Это было не просто воспоминание. Это было... все сразу.
Он побледнел еще больше. Маска окончательно треснула, обнажив растерянность и ужас. — Я не... я не могу это контролировать.Хоть и очень хорошо владею окклюменцией. Оно просто приходит. Как твой кошмар про галерею на прошлой неделе.
Они смотрели друг на друга через стол, разделенные всего парой метров и целой пропастью общего, невыпрошенного ужаса.
— Значит, это работает в обе стороны, — тихо констатировала Гермиона. Она чувствовала слабое послевкусие его стыда на своем языке, горькое, как полынь. — Контракт создает канал. И чем глубже мы копаем, тем он шире.
— Восхитительно, — пробормотал он, наконец опускаясь обратно на стул. Он провел рукой по лицу, и этот жест был непривычно уязвимым. — Так что теперь? Мы будем делиться не только порезами и снами, но и семейными трагедиями? Прекрасно, Грейнджер. Министерство определенно знает, как мотивировать сотрудников.
В его тоне снова зазвучала язвительность, но теперь она была — хрупкой, как тонкий лед над пустотой. Гермиона неожиданно для себя поняла, что этот сарказм — его единственный щит. Его единственный известный способ взаимодействовать с миром, который ненавидел его, жалел его или, как она, был вынужден терпеть.
Она вздохнула, отодвигая в сторону и свой страх, и раздражение. Работа. Нужно было работать.
— Этот символ «жертвы» связан с целым кластером рун, — сказала она, возвращаясь к пергаменту. — Они указывают на механизм передачи. Не просто стирание, а... перенаправление. Как будто память мира не уничтожается, а перекачивается. В тебя.
Он молчал, глядя на свои руки.
— Малфой, — заговорила она осторожно, выбирая слова. — Когда мы начали, ты сказал, что у тебя нет выбора. Но тогда, во время процесса... тебе что-нибудь говорили о цене? О том, на что ты соглашаешься?
Он медленно покачал головой, не глядя на нее. — Были адвокаты, бесконечные допросы, сияющий лицо Кингсли, говоривший о «милосердии и новой эре». Потом был этот свиток. Они заставили меня прикоснуться к нему. Чернила... они стали горячими. Потом холодными. А потом... пустота. Как будто что-то оттянули. Не память даже. Скорее... значимость. Остроту. Я помнил события, но они стали далекими, как чужие воспоминания. Я думал, это просто часть сделки. Избавление от бремени. — Он горько усмехнулся. — Долбаеб
В его голове крутилась карусель обрывочных мыслей, слишком быстрых и острых, чтобы Гермиона могла их уловить целиком, но их отголоски долетали до нее, как далекие раскаты грома:
«...отец смотрел на меня, а в его глазах не было страха, только эта странная решимость, как будто он выиграл, а не проиграл, что он сделал, что ты сделал...»
«...пустота после была не облегчением, а клеткой, я что-то знаю, я что-то должен знать, что-то важное, темное, оно там, за стеной...»
«...и теперь она, Грейнджер, Всезнайка, смотрит на меня этими своими всевидящими глазами, она видит трещины, она обязательно увидит, как низко пал Малфой...»
— Ты не пал, — вдруг сказала Гермиона вслух, не успорив обдумать.
Он вздрогнул, резко подняв голову. «Она что, читает мысли?» — промелькнуло в его сознании, ясно, как будто он крикнул.
— Не читаю, — поспешно сказала она, чувствуя, как краска заливает ее щеки. Это было неловко, интимно до боли. — Это... эхо. Как будто твои мысли громче, когда они... заряжены.
— Заряжены, — повторил он, и его взгляд стал пристальным, изучающим. Сарказм вернулся, но теперь в нем появился новый, опасный оттенок — любопытство. — А что, Грейнджер, твои мысли такие же громкие? Когда они... заряжены?
Она проигнорировала его вопрос и его тон, который заставил что-то сжаться у нее в животе — не от страха, а от чего-то другого, более сложного.
— Нам нужно сосредоточиться на механике, — сказала она, вернувшись к рунам. — Если ты — сосуд, то как происходит наполнение? И что более важно — что произойдет, если сосуд даст течь? Или треснет?
Они проработали еще несколько часов, погрузившись в молчаливый, почти ритмичный танец исследования. Он начал предлагать свои догадки — осторожно, с неохотой, но его интуиция в отношении темной магии и семейных ритуалов оказывалась пугающе точной. Она ловила себя на том, что кивает, задает уточняющие вопросы, и на какой-то момент забывала, кто он.
А потом он испортил все.
Они одновременно потянулись за одной и той же книгой по семантике архаичных рун. Его пальцы коснулись ее руки. Не пореза, а просто кожи на тыльной стороне ладони.
Искра.
Не боль. Не воспоминание. Это был просто... всплеск тепла. Странного, концентрированного внимания, направленного на точку соприкосновения. Гермиона отдернула руку, как от ожога.
Драко не отводил взгляда. Уголки его губ дрогнули, приподнялись в едва уловимой, знакомой усмешке. Высокомерной. Игривой.
— Нервничаешь, Грейнджер? — произнес он тихо, его голос стал бархатным, намеренно медленным. — Боишься, что через прикосновение передастся не только боль, но и что-то... менее академическое?
Внутри него бушевал противоречивый вихрь:
«На кой черт я это сказал, это же идиотизм, она сейчас взорвется или побежит жаловаться Робардсу...»
«...но она покраснела, она всегда краснеет, когда злится или смущается, а сейчас это именно смущение, я это чувствую, сквозь весь этот бардак в голове я чувствую это тепло, это замешательство, и оно не только ее...»
«...она ненавидит это, ненавидит меня, и правильно делает, но эти глаза, они такие живые, они все видят, даже то, чего я сам не вижу...»
— Твои противоречия утомительны, Малфой, — сказала она, но ее голос звучал не так резко, как ей хотелось бы. Она чувствовала его внутреннюю борьбу — страх, любопытство, остатки гордыни — как далекий гул. Это сбивало с толку. — И анализирование меня совершенно неуместно. Мы не на дуэли в Хогвартсе.
— А где мы, Грейнджер? — Он откинулся на спинку стула, приняв развязную позу, но его глаза по-прежнему были острыми. — В запертой комнате, связанные магией, которая сшивает наши души. Если это не сцена из какого-то дешевого романа, то я не знаю, что это. Может, тебе стоит расслабиться. В конце концов, ты уже видишь самые темные уголки моего разума. Что еще может быть хуже?
— Твоя самоуверенность, например, — огрызнулась она, хватая книгу, из-за которой все началось. — Она пережила и войну, и контракт. Впечатляющая живучесть.
Он рассмеялся. Коротко, сухо, но это был настоящий смех. Звук был настолько неожиданным, что Гермиона вздрогнула.
— Выживание — это единственное, чему Малфои научились по-настоящему хорошо, — сказал он, и в его тоне внезапно не осталось ни флирта, ни сарказма, только усталая правда. — Приспосабливаться, носить маски, делать то, что необходимо. Даже если это значит работать с тем, кто презирает само твое существование.
Она смотрела на него, и впервые не видела в нем ни бывшего Пожирателя Смерти, ни заносчивого мальчишку. Она видела изможденного молодого человека, заложника тайны, которую он не мог понять, связанного с той, кого когда-то презирал. И связанного буквально.
— Я не презираю твое существование, — тихо сказала она, удивляясь собственным словам. — Я презираю твои поступки. Раньше. Это... не одно и то же.
Он замер. Его серая маска дрогнула, открыв что-то голое и удивленное. Его мысли на секунду затихли, а потом рванулись вперед, сбитые с толку, почти панические:
«Что? Что это значит? Это ловушка? Новая игра Министерства? Нет, она не умеет лгать так... прямо. Она всегда была ужасно, неудобно честной. Но тогда... почему?»
Потом его взгляд упал на ее руку, все еще лежавшую на книге. На тонкий, едва заметный шрам от проклятия Долорес Амбридж, белевший на ее коже.
— Ты все еще носишь их, — сказал он неожиданно. — Шрамы.
Она инстинктивно прикрыла руку другой ладонью. — Некоторые вещи не стираются. Даже магией.
— Да, — согласился он, и его голос стал тише. — Не стираются.
Он медленно, почти нерешительно, протянул руку и закатал рукав своей мантии. На внутренней стороне предплечья, там, где когда-то могла быть Темная метка, теперь был не шрам, а... пустота. Участок кожи, который казался чуть более гладким, чуть более бледным, чем все остальное, как будто память о коже была стерта вместе со знаком. Но вокруг этого «ничто» расходились тончайшие, похожие на паутину, серебристые линии — точь-в-точь как чернила на контракте.
— Контракт забрал и это, — сказал он, не глядя на нее. — Но не полностью. Остался... призрак. И иногда, когда ты вспоминаешь о своем шраме, это место... ноет. Как забытая конечность.
Гермиона смотрела на его руку, и ее охватило странное чувство — не жалость, а острое, почти болезненное понимание. Они были изуродованы — каждый по-своему. Война оставила на них следы, а эта магия играла с этими следами, соединяла их в извращенную паутину.
Внезапно свиток на столе вспыхнул. Мерцающие серебристые точки на чернилах задвигались быстрее, сбились в плотный узел вокруг символа «жертвы» и... выбросили луч холодного света прямо на пергаментную карту, которую они составляли.
Свет выжег новую руну. Ту, которой там не было секунду назад.
Руну, означающую «кровь». Не просто кровь, а «кровь крови». Наследственную кровь.
И тут же в их сознании ударило.
Ледяной каменный пол. Сквозняк, пахнущий сыростью и древней магией. Голос Люциуса, лишенный привычных интонаций, монотонный, заклинающий: «...и да примет сын бремя отца, и да хранит он в сокровищнице плоти своей то, что мир забыть должен...» Острое жжение на внутренней стороне предплечья, но не от метки — от чего-то другого, более глубокого, проникающего в саму кровь, в кости. И всепоглощающее, детское желание убежать, крикнуть «нет», но ноги не двигаются, язык прилип к нёбу, потому что это долг, это цена, это единственный способ...
Визг стульев, отброшенных назад, слился воедино. Они обстояли, каждый держась за голову, тяжело дыша. Видение было общим, но эмоции... эмоции были его. Ужас. Беспомощность. И подавляющее, смирившееся принятие.
— Это был ритуал, — выдохнула Гермиона, глаза ее были широко распахнуты от ужаса. — Не просто подписание. Ритуал с тобой. Ты... ты и есть «жертва». Добровольная жертва. Твой отец... он не просто согласился. Он сделал тебя хранилищем.
Драко стоял, опираясь на стол, его костяшки побелели. Дыхание срывалось. В его глазах бушевала буря — прорывающиеся воспоминания, ярость, отчаяние. Его мысли ревели, и она не могла не слышать:
«Он использовал меня. Он скормил меня этой магии, как скот на заклание. Чтобы спасти себя? Семью? Идиот, хах я был просто еще одним его активом, контейнером для его грязных секретов...»
«И она видела. Она видела меня таким»
— Закрой, — прошипел он, не глядя на нее. — Закрой свой разум. Закрой, закрой, закрой!
«Сука нужна больше работать над окклюменцией»
Он не говорил это ей. Он умолял самого себя. Но связь была слишком сильной. Волна его унижения, жгучего и острого, накатила на нее, заставляя сердце бешено колотиться в ответ.
— Малфой, — сказала она, заставляя свой голос звучать твердо, сквозь хаос в собственной голове. — Драко. Дыши. Это не ты. Это то, что они с тобой сделали.
Он резко поднял на нее взгляд от произнесенного ей своего имени,из ее уст это был так необычно. В его глазах стояла ярости и боль, которую он отчаянно пытался сдержать. В этом не было ничего высокомерного. Только сырая, неприкрытая рана.
— Какая разница? — его голос сорвался. — Это во мне. Это часть меня. И теперь ты это знаешь. Ты все это знаешь.
Он развернулся и быстрым шагом вышел из кабинета, хлопнув дверью.
Гермиона осталась одна, дрожа, в тишине, нарушаемой лишь тихим гулом магии от свитка. Она смотрела на дверь, а потом на новую, выжженную руну «крови». Правда начинала просачиваться, и она была страшнее, чем они могли предположить. И цена ее раскрытия росла с каждой секундой. Цена для контракта, для мира... и для двух людей, чьи жизни теперь были переплетены так тесно, что, казалось, разорвать эту связь будет больнее, чем позволить ей убить их.