Глава 61
Эпилог
Сентябрь. Год спустя. США. Нью-Йорк.
Даниил
Я просыпаюсь от осторожного прикосновения к плечу. Резко открываю глаза, моментально включаясь и фокусируя взгляд на обеспокоенной мордашке мисс Тейт. Черт, кажется, я снова вырубился посреди рабочего дня. В последнее время организм бунтует против практически круглосуточной занятости. Накопленная усталость дает о себе знать. Провожу ладонями по лицу, стирая остатки короткого сна, разминаю затекшие плечи.
– Я принесла документы на подпись, – Кристина с грохотом опускает толстенную папку на край стола, поднимая в воздух бумажную пыль. В носу сразу щекочет от желания чихнуть. – И кофе. Подумала, что тебе не помешает, – кружку с горячим напитком ставит перед мной. Я вдыхаю бодрящий аромат и вымученно улыбаюсь.
– Спасибо, Тина, – киваю на кипу документов. – Со всех отделов собрала? – вопрос риторический. Судя по толщине стопки, здесь текучка не за последний месяц, а как минимум за полгода. Утрирую, разумеется. Уныло таращусь на бумаги, прикидывая сколько часов у меня уйдет на визирование, перевожу взгляд на часы. Девять вечера. М-да, по ходу, кто-то опять останется ночевать на офисном диване. Если честно, я начинаю забывать, как выглядит моя квартира, потому как в офисе провожу гораздо больше времени. Хотя сегодня в любом случае придется добраться до дома. Доползти, если на то пошло. Завтра утром у меня вылет, проспать нельзя и лететь в помятом костюме и с не менее мятой небритой физиономией совсем не комильфо. Я слишком долго готовился к этому дню, чтобы встретить его загнанным и падающим с ног от усталости.
– Ты можешь передать право подписи Жене на время своего отсутствия. Хочешь я подготовлю доверенность?
– Нет. Его тоже не будет пару недель.
– Почему я не в курсе?
– Ты же не его секретарша, Тина.
– А если что-то срочное?
– Электронная подпись и видеосвязь на что?
– Извини. Это просто твой первый отпуск за год. Привыкла, что ты всегда на месте, за исключением командировок, конечно.
– Если тебе тяжело, начинай искать замену, – опустив взгляд на беременный живот мисс Тейт, предлагаю я. – Иначе родишь мне тут посреди рабочего дня.
– Два месяца еще. Я справлюсь. Мне работа сейчас нужна, – Кристина хмурится, нервно теребя рукав блузки.
– Так и не объявился папаша? – без особого интереса спрашиваю я, окинув Кристину быстрым взглядом. Она подавлено трясет головой. Другого ответа я и не ждал. После освобождения от контрактных обязательств мисс Тейт не долго скучала, закрутила роман с одним из инвесторов, влюбилась, как кошка, залетела по дурости (а может с расчетом удержать любовника), а тот ее сразу бросил. Банальная история, но все равно жалко дуреху. Где она теперь себе нормального мужика найдет? Мать одиночка с прицепом. Хотя чем черт не шутит. Вон Женя умудрился себе с двумя спиногрызами найти и счастливый ходит, словно миллиард в лотерею выиграл. А я, блядь, завидую ему так, что тошно.
– Ладно, не ной только. Увольнять тебя не собираюсь. Материальную помощь выпишу. Домой двигай. Поздно уже, – выпроваживаю я приободрившуюся секретаршу.
– Спасибо, Милохин. Я тебя обожаю, – выдает она. И я смеюсь, поперхнувшись кофе. Некоторые бабы даже с появлением пуза не меняются.
– Двигай уже. Завтра, как штык чтобы здесь и без опозданий. Я на связи. И чтобы никаких экстренных родов, пока я не вернусь.
– Слушаюсь, босс, – широко улыбается Кристина и утиной походкой покидает мой кабинет.
Следующие пару часов убиваю на кропотливое и нудное подписание отчётов, смет и актов, прерываясь только на кофе и сигарету. Да, курить так и не бросил, хотя в моем сумасшедшем графике и без никотина сдохнуть можно. Но, даже не мечтайте, я держусь и живее всех живых.
Выплыл из дерьма назло врагам, хотя штормило в течении первого полугода нехило. Кое-где пришлось урезать бюджет, с некоторыми крупными заказчиками расстаться, сократить личные расходы, использовать собственные накопления для поддержания компании на плаву, продать «Распутную Джен» и парочку автомобилей категории люкс, временно снизить оклады, но зато ни один сотрудник «ADcom Global» не потерял место, и, как ни странно, никто не переметнулся к конкурентам. Значит, я не такой хреновый руководитель, как мне всегда казалось.
Во время кризиса коллектив корпорации не только не посыпался, а наоборот, сплотился и выдерживал осаду вместе со мной. Так что смело можно сказать, что значительной частью успеха я обязан своей команде. И это дорогого стоит, заставляет взглянуть другими глазами на людей, которые не подвели в трудную минуту. Переоценка ценностей редко происходит в минуты штиля, а вот когда поднимается буря, запускается процесс естественного отсева. Сразу становится понятно, кто друг, кто враг, а кто так.
С партнёрами и заказчиками мне повезло меньше, чем с сотрудниками. Многие расторгли договора и отозвали проекты еще в первый месяц после грянувшего скандала. Инвесторы один за другим выводили капиталы. Начались бесконечные проверки, штрафы, иски. И чем больше журналисты зарабатывали на моих восставших скелетах, тем меньше шансов оставалось у меня уйти от банкротства. Еще и папарацци следовали по пятам, усложняя жизнь и раздражая до скрежета зубов.
Один раз сорвался, разбив наглому ублюдку камеру, но, разумеется, моего поступка никто не понял и не оценил. Поднялась новая волна общественного негодования, к которой примкнули бывшие партнёры, уволенные топ-менеджеры и брошенные любовницы.
У каждого имелись свои причины бросить в меня камень, и они делали это с извращенным удовольствием, кривляясь на камеру и получая финансовое вознаграждение за свои сомнительные заявления. Меня поведение этих шакалов не задевало, и отсутствие какой-либо реакции и комментариев с моей стороны постепенно привели к спаду интереса и потере рейтинга фейковых выбросов.
Не скажу, что это произошло в короткий период времени. Три-четыре месяца я прочно держался в различных топах скандальных новостей. Я не вникал особо, что конкретно пишут в СМИ и вещают в ток-шоу, но понимал, что ничего приятного и позитивного. Да и не до сплетен мне было. Бизнес трещал по швам, кренило то в одну сторону то в другую, но сдаваться я не планировал, хотя без кратковременных периодов апатии не обошлось. Я собирался, латал дыры и двигался дальше. Мы все пахали, как взмыленные, без передышки, без выходных, брались за любые проекты, которые в былые времена даже рассматривать бы не стали, осваивали новые направления, ликвидируя совсем убыточные, сотрудничали с молодыми развивающимися компаниями, перебивались, как могли.
А потом наступил переломный момент. Одно единственное интервью, после которого градус негодования стремительно покатился вниз. Всплыл последний скелет из раннего детства. Воскресли из небытия события, до которых не смогли докопаться ушлые информаторы пропавшей без везти вместе с любовником миссис Сотниковой. Но не потому, что я тщательнее скрывал этот период своего прошлого, чем остальные. Не нашлось такой суммы и такого умельца, который смог бы разговорить Романенко в. И не только разговорить, а публично встать на мою защиту после двадцатилетнего молчания. Это было первое и единственное интервью, которое я досмотрел от начала до конца, прокручивая в голове воспоминания, к которым не возвращался долгие годы.
О моих биологических родителях мне известно немного. Моя мать была малолетней наркоманкой, подрабатывающей на дозу проституцией, а отцом мог оказаться любой из её клиентов. Мне чертовски повезло, что я родился здоровым, без внешних и внутренних патологий. Все могло сложиться гораздо печальнее. И сложилось – для моей матери. Она умерла сразу после родов, а я оказался в приюте. В полтора года меня усыновили супруги Романенко. Для Окленда, небольшого городка, они казались образцом благополучия и успешности.
Гас и Лора познакомились еще в школе, вместе учились в колледже, поженились на последнем курсе университета, после окончания занялись небольшим бизнесом, а к тридцати пяти годам полностью соответствовали идеальной картинке американской счастливой семьи, кроме одного «но». У Романенков не было детей.
К этой проблеме они подошли со всей тщательностью, многочисленные обследования и репродуктивная медицина не принесли никакого результата. Вопрос встал об усыновлении. Несмотря на мою неблагополучную генетическую наследственность, они остановили свой выбор на мне. Они хотели красивого, здорового ребёнка, который был бы внешне немного похож на них. И я идеально соответствовал их требованиям. Так я стал Данилом Романенко и обрел семью, о которой мечтали бы многие, а удача улыбнулась мне…
Супруги приняли решение скрыть от меня факт усыновления. В полтора года дети еще не помнят себя. Первые кадры из моего детства появились гораздо позже. Все они были связаны с родителями. Это были счастливые, светлые воспоминания. Яркие, как фантики от конфет и красочные, как упаковки от дорогих игрушек. И того, и другого я получал в избытке. Я не был просто красивым приложением к идеальной семье. Меня не баловали, а по-настоящему воспитывали и, наверное, по-своему любили. Они отдавали много времени и усилий моему развитию, и не зря. Я заставлял их гордиться своими успехами в многочисленных секциях, куда меня отправляли. В четыре года я уже умел читать на двух языках. Лора обожала Италию, и я любил ее развлекать тем, что зачитывал четверостишия итальянских поэтов в оригинале. Гас увлекался американским футболом, и в шесть лет я получил свой первый кубок за первенство в детских соревнованиях. Первый и последний…
Мы часто попутешествовали вместе. Рим, Венеция, Париж, Амстердам, Гамбург, Вена. Я впитывал в себя новые знания, как губка, с жадностью и интересом, быстро и на лету, слово знал, что нужно спешить, что у меня мало времени. Мое желание быть лучшим ребенком для своих родителей казалось естественным и самым правильным.
Был ли это подсознательный страх быть отвергнутым?
Возможно и так.
Подсознание – вообще сложная штука. Мы можем многого не помнить, и даже не подозревать, почему в тех или иных ситуациях выбираем определенную стратегию поведения. Причины заложены слишком глубоко в нашей голове, как невидимый глазу фундамент, при отсутствии которого ни одна конструкция не выстоит во время стихийного бедствия. Наши возможности безграничны – это так, но ключ к их реализации находится именно там, в подсознании. Иногда мы подбираем неправильные ключи или вовсе теряем их, и тогда происходит деградация, которая может проявляться, как агрессия или апатия, замирание в одной стадии или бурное трепыхание в отправной точке и отсутствие движения вперед, желания жить или отчаянная борьба с самой жизнью. В конечном итоге запускается процесс самоуничтожения, остановить и обратить который удается немногим.
Мне удалось, но никто не знает, какую цену пришлось заплатить за дубликат ключей, которые я не терял. Их у меня украли в тот момент, когда заставили поверить, что окружающий мир носит исключительно радужные цвета, наполнен счастливыми моментами, добрыми людьми, и что я сам уникальный, особенный и достойный любви. А потом в один момент оказалось, что первые шесть лет моей жизни были ложью и притворством.
Мне было пять, когда в нашей семье случилось чудо. Именно так говорила Лора, узнав о своей беременности. В возрасте сорока лет, с диагнозом бесплодие, после многочисленных безуспешных попыток зачать, рождение Адама действительно казалось подарком свыше, если, конечно, там – свыше, кто-то есть, ответственный за выдачу подарков. Тогда я еще верил в Санта-Клауса и в то, что у меня есть семья, поэтому не сомневался в словах матери о чуде.
Но увы, чудо для Лоры и Гаса обернулось трагедией для меня – пятилетнего мальчика, который с появлением Адама перестал вызывать гордость и одобрение. И это не ревность старшего брата к младшему. Я начал раздражать родителей.
Не сразу. Охлаждение было постепенным. Им хотелось раствориться в заботе о новом члене семьи, а приходилось отвлекаться на меня. На носу была школа, подготовка, репетиторы, секции, а еще я по-прежнему хотел обнимать свою мать и играть в футбол с отцом. Лора отворачивалась и поджимала губы, Гас ссылался на усталость. Иногда я слышал, как они шептались за закрытыми дверями, как мама плакала и говорила отцу, что больше так не может, и он просил подождать…
Шли месяцы, и все становилось только хуже. Я не мог понять, почему меня больше не любят, почему то, что раньше воспринималось с радостью, стало вызывать отторжение и злость. И чем больше старался заслужить одобрение, тем глубже становилась пропасть между мной и Романенками.
Я мешал им, стал лишним, но искал причины в себе, своем поведении, поступках. Я учился быть незаметным…, но и это не помогло.
Свой шестилетний день рождения я провел на ступенях детского клуба, откуда меня забыли забрать. Я просидел там до темноты, проголодался и трясся от страха. Когда приехал отец я бросился к нему в слезах. Гас с трудом отодрал меня от себя. Я вцепился в его руку и никак не хотел отпускать. Он раздражённо говорил, что мужчины не плачут, что слезы для слабаков и девчонок, но я тогда не был мужчиной. Я был шестилетним ребенком, которого забыли в собственный день рождения. Именно тогда во мне зародился страх, что однажды наступит момент, когда за мной никто не придет…
Все оказалось куда хуже, чем я мог представить.
Это был обычный субботний день. Гас разбудил меня рано утром и сказал, что нам надо поехать вместе в «одно» место. Я обрадовался, сиял от счастья. Отец захотел провести со мной выходной. Он все еще меня любит, а значит, я не такой плохой сын, и все скоро наладится.
В то утро мы завтракали вдвоем, мама так и не спустилась. Заметив, что Гас загрузил в багажник два больших спортивных рюкзака, я не заподозрил ничего плохого. Раньше мы ездили семьей в поход и сумок с собой брали гораздо больше.
Пока мы ехали я постоянно смеялся и болтал, никак не мог остановиться от переполняющих эмоций. Гас молчал, лишь изредка однозначно что-то отвечая. Радость немного поблекла, когда отец припарковался возле унылого серого здания. Взяв рюкзаки из багажника, он велел идти за ним.
Я хорошо запомнил этот момент. Зимнее яркое солнце, белые облака, холодные порывы ветра, поднимающие пыль с дроги, тошнотворный запах от неубранных мусорных баков, резкий стук оторванного козырька крыши, черная металлическая дверь, жуткие голые окна, обшарпанные ступени, пять штук, по одной на каждый счастливый год жизни. На последней я перестал улыбаться, прочитав название заведения на табличке. Читать и писать я научился намного раньше многих сверстников. Родители усердно занимались моим развитием, пока им это было интересно, пока они не вспомнили, что я чужой…
Отец практически волоком затащил меня в скудно обставленный кабинет, где из-за стола нам навстречу поднялась незнакомая женщина с отталкивающим лицом. Она не смотрела на меня, только на Гаса и говорила только с ним, заискивающе улыбалась и кивала в ответ на его слова.
Меня посадили на диванчик с треснутой обивкой, откуда я потеряно наблюдал за отцом и его неприятной собеседницей. Женщина заулыбалась шире, когда Гас протянул ей конверт, и не смущаясь моего присутствия, пересчитала содержащиеся в нем купюры. Он заплатил ей за ускорение бюрократических процедур и за молчание. Меня просто продали и попросили сохранить этот факт в секрете. А потом Гас ушел, даже не взглянув в мою сторону, не сказав ни одного долбаного слова на прощание. Я бросился следом, но дверь захлопнулась перед моим лицом.
Я помню, как барабанил по деревянному полотну, до крови сдирая костяшки, как рвался из удерживающих рук, как размазывал слезы по щекам, забыв, что мужчины не плачут, как кричал и умолял позволить мне догнать отца.
Не позволили.
Уже потом «добрые» воспитатели приюта, куда сдали меня родители, рассказали, что Романенки уехали из города, забрав с собой своего единственного сына.
Не меня.
Тогда же я узнал, что пять лет назад был усыновлен и они никогда не были моими настоящими родителями.
Что я почувствовал? Пустоту, холод, гнев, ярость, которые не отпускают меня до сих пор. Ни одно крушение, пережитое после, не сравнится с тем, что я испытал тогда. Это была невосполнимая потеря, ядерный удар, последствия которого я пронес через всю жизнь. Я знаю, что предательство не оправдывает моего агрессивного поведения в других семьях, но объясняет многое.
Не имело абсолютно никакого значения, насколько умным, внимательным и послушным сыном я был, насколько сильно пытался заслужить их любовь.
Я так и не стал родным.
Почему?
Этот вопрос я задавал себе миллионы раз, искал причины в себе, и постепенно закрывался, обрастал броней. Я потерял доверие к людям, перестал нуждаться в их одобрении, разучился соответствовать чужим ожиданиям. Ярость оглушала, росла с каждым новым днем, вырываясь наружу. Я причинял боль, потому что не видел другого способа бороться с болью, которую могут причинить мне. Защитный рефлекс, базировавшийся на страхе быть отвергнутым.
Все так до банального просто, когда речь идет о ком-то другом, а не о тебе.
Наверное, несложно представить мое недоумение, когда я снова увидел на экране своего макбука Гаса и Лору
Романенко после стольких лет. Годы взяли свое. Они сильно изменились, постарели. Гас стал совсем лысым, а Лора набрала лишний вес, но я узнал их сразу. Узнал бы и через пятьдесят лет.
Сначала решил, что они решили подзаработать на моем скандале и присоединились к отряду стервятников. Но ошибся. Они нуждались в исповеди или публичном покаянии. Не для меня, а для себя по большей части. Решили таким образом искупить вину, которая отпечаталась в каждой морщине на их лицах.
В основном говорила Лора. О том, как забрали меня в свой дом, о моих успехах, о наших путешествиях и всех тех ярких моментах, когда я чувствовал себя любимым сыном, счастливым и беспечным, не подозревающим, как быстро все закончится, как скоро предстоит остаться один на один с суровой действительностью.
Голос Лоры стал заметно тише, когда речь зашла о появлении чуда в лице Адама. После его рождения она начала понимать, что они с Гасом не справляются. Полностью переключились на долгожданного родного сына, а для чужого душевных ресурсов не хватало. Она не сказала вслух «чужого», но контекст был предельно понятен. Лора говорила, что сама не понимала, откуда без всяких причин появились отчуждение и страхи о проявлении в будущем плохой генетической наследственности. Не у Адама, разумеется, а у меня. Говорила, что ничего не могла с собой поделать, винила послеродовую депрессию, но даже консультации с семейным психологом не помогли вернуть прежнее отношение к приёмному сыну.
Гас почти все время молчал, и даже в камеру не смотрел. На высохшем лице застыло угрюмое выражение, нервный тик над левым глазом, опущенные уголки губ. Наверное, Лоре был легче, ведь это не она захлопнула дверь перед лицом брошенного ребёнка и ушла, не оглянувшись. Надо отдать должное Лоре – она не оправдывалась, не выставляла себя жертвой обстоятельств, а рассказывала историю, которую прожила сама. Свою историю. Не мою. Потому что ни Гас, ни Лора не были на моем месте. Их не выбрасывали из жизни, словно надоевшего котенка, не объяснив за что.
А я слушал их, курил, глотая горький дым и ничего не чувствовал. Бесстрастно смотрел, как Лора пустила скупую слезу, рассказывая, как нелегко им с мужем далось решение вернуть меня в приют. В тот же самый, откуда забрали доверчивым и улыбающимся ребёнком. И как потом уехали из Окленда, чтобы начать с нуля, с чистой страницы, сбежали подальше от чувства вины, и как оно настигло их спустя пять лет, когда у Адама внезапно поставили смертельный диагноз – редкое генетическое заболевание, которое он унаследовал от родителей. Адам дожил до двенадцати лет.
Пресловутый бумеранг или Божья кара? Чёрт его знает, я атеист. Я не желал им зла или страданий, и Адам точно не был виновен в том, что сделали его родители.
В голове щелкнуло внезапно. Осенило в одно мгновение. Я сопоставил даты. Двенадцать лет – на момент смерти Адама, мне тогда было почти восемнадцать, я третий год находился в тюрьме для малолетних преступников, и вдруг неожиданное появление платного адвоката, который вытащил меня в течении пары месяцев. Что это? Совпадение? Случайность? Черта с два.
Сразу после эфира я связался с Блейком и попросил достать мне номер Романенко. Тот управился за пятнадцать минут. На звонок ответил Гас. Я задал прямой вопрос и получил положительный ответ. Это они нашли для меня адвоката, сохранив анонимность плательщика. Гас взволнованно просил меня о встрече, практически умолял, но я категорично отказался, сбросив вызов. В течение часа я перевел на совместный счет сумму превышающую гонорар адвоката в пять раз.
А через неделю позвонил им снова и сказал, что готов увидеться.
Когда-то я просил, кричал и умолял, но они не слышали, а сегодня я не смог отказать двум несчастным одиноким старикам, изъеденным чувством вины. Я их не простил, это невозможно, но и поступать так, как когда-то поступили они, не хотел. С Романенками я встретился только один раз. В парке. Разговор нам всем дался нелегко, но я чувствовал, что должен это сделать. Для самого себя.
Оказалось, что последние три года они живут в Нью-Йорке и издалека наблюдают за мной, но не только желание высказать свою версию становления «самого злостного» преступника среди американских бизнесменов заставило их сделать публичное заявление. Не только…
Это была Юля. Она нашла их, потому что захотела узнать то, что я ей не рассказал.
Моя гордячка захотела узнать Даниила Романенка.
Не забыла меня, детка. Не смогла.
А я даже не пытался. Нескольких недель, проведённых с ней, хватило, чтобы она навсегда проросла в меня, заполнив до предела, вернув то, что я считал навсегда утерянным. Веру в то, что меня можно любить. Без причин и объяснений, без корысти и выгоды. Любить вопреки, а не за что-то.
Просто любить.
Первым порывом было бросить все и лететь к ней, сломя голову. Я даже забронировал авиабилеты, но передумал в последний момент. Я понял, что еще не время, что не имею права снова ворваться в ее жизнь, как ураган, не разобравшись со своими проблемами. Не так, не сейчас. И несмотря на то что каждый прожитый день без нее казался пустым и бесцветным, я знал – Юля заслуживает большего. Как минимум мечту, как максимум все, что пожелает. Если она попросит, я стану ее персональным джином, исполняющим любые фантазии. Будет только одно правило. Всего одно – фантазии должны быть общими.
Скрепя сердце, я сдал билеты и начал работать активнее, на износ, без продыху и практически без сна.
Последний отчетный квартал «ADcom Global» закрыла со скромной, но внушающей энтузиазм, суммой прибыли. Финансовое положение удалось потихоньку стабилизировать, наконец-то наметился уверенный курс в положительную сторону.
Расслабляться рано, а перевести дыхание и устроить небольшое путешествие – самое время. Но, если быть до конца откровенным, то этот двухнедельный отдых я запланировал давно, и он бы состоялся при любом раскладе, даже самом критичном.
Я приложил все свои силы и ресурсы, чтобы отправиться в отпуск не обанкротившимся неудачником, а успешным бизнесменом, одержавшим очередную победу. Мне удалось удержать удачу за хвост, несмотря на то, что внешние обстоятельства играли против меня. Со стороны может показаться, что я справился, но это ошибочное впечатление. Основная цель еще не достигнута.
Я только на пути к ней.
Не буду загадывать наперед, но хочу верить, что свой день рождения, который состоится через пару дней, я, наконец проведу с той, кому я оставил на хранение свое сердце.
Пришло время вернуться за ним.
Юлия
Это невероятно, но этот момент наступил. И он происходит прямо сейчас.
Не вчера.
Не завтра.
А сейчас.
И этот момент, этот день никогда не повторится.
Бабочки порхают в животе, как будто я на первом свидании с мужчиной своей мечты. Вот уж не думала, что «мужчиной» в моей жизни, которому я буду посвящать все свое время и себя, станет отель.
Стоит лишь задуматься об уникальности каждого момента, как вся жизнь превращается в чудо, где череда испытаний, случайностей и возможностей, привела меня в волшебную точку, когда мое мысленное желание приняло материальную форму. Это космос, правда? И так важно замедлиться, прочувствовать каждую секунду происходящего волшебства. Поблагодарить.
Увидеть птичку на дереве, кропотливо вычищающую острым клювом свои перышки под аккомпанемент шума волн, и как аккуратно дрожит одинокий цветок в утреннем саду. Такие мелочи обычно замечают только дети. Для них праздником является каждый новый день, а мы даже в праздничные дни перестаем чувствовать радость и вкус жизни, потому что теряем самих себя, закрывая глаза огромными ослепляющими шорами из разрушительных убеждений и разочарований.
Мы можем искать смысл жизни годами и так его и не найти…, а осознать его лишь, когда остановимся, выдохнем и погрузимся в состояние созидания, сотворения с силой Вселенной. Кажется, я окончательно расслабилась и поймала дзен.
Сегодня состоялось техническое открытие «Мечты» для всех сотрудников и руководителей. Завтра планируется официальное торжество с ведущими, подарками, и трансляцией вечера по федеральным каналам. О таких масштабах открытия для своего арт-отеля я могла только мечтать. К слову, он получился ещё более волшебным, уютным, красивым, чем в моих снах и на проектах дизайнеров.
Этот год я много трудилась. После того, как Данил передал мне свои акции «Эталон групп», я действительно могла сесть в его кресло, но не стала этого делать. По-настоящему, меня никогда не интересовал этот кусок кожи и пластика, поэтому его заслуженно и справедливо вновь занял Сергей Львович, а мое слово приобрело вес в совете директоров, что тоже довольно неплохо. Но строительные вопросы фирмы меня интересовали чертовски мало, я полностью погрузилась в «Мечту», уделяя другим аспектам и проектам минимум своего времени. Работа впервые не была поводом сбежать от одиночества, причиной для погружения в свой непробиваемый кокон, а стала бесконечным потоком вдохновения и диалогом с самой собой, настоящей Юлией Гаврилиной.
В этом отеле действительно много моей любви, энергии и сил, и я надеюсь, что каждый гость, которому посчастливится отдыхать здесь, на берегу Черного моря, почувствует себя не просто как дома, а так, словно он в том волшебном моменте, где все его мечты уже сбылись. Каждого гостя нашего отеля ждет небольшой подарок – лично разработанный мной блокнот желаний и целей в мужской и женской версии. Вика приложила руку к его созданию и разработала астрологические странички с расписанием новолуний, полнолуний и прочих энергетически сильных дней, когда записанные на бумаге мечты обретают космическую силу.