3
- Чистая ложь, - сказал папа, и его голос прозвучал настолько твердо, что в нём не было ни намёка на сомнение или на попытку смягчить сказанное. Его глаза, обычно такие привычные и мягкие, сверкнули резкостью и раздражением. Он сделал шаг ко мне, и в следующий момент схватил за рукав моей кофты, сжимая ткань пальцами чуть сильнее, чем стоило бы, и начал вести к машине. Его движения были быстрыми, решительными, лишенными какой-либо возможности сопротивляться. Я пыталась вырваться, но понимала, что силы не равны, и потому молча шла за ним, чувствуя, как в груди сжимается тревога, а сердце бешено колотится.
Он резко толкнул меня на переднее пассажирское сиденье машины. Я слегка ударилась о дверь, почувствовав холодный металл и резкий запах кожи и пластика. Он с силой захлопнул дверь за мной, звук резкого хлопка эхом отозвался в тишине, словно подчеркивая всю серьёзность происходящего. Сел на водительское место, сжав руки на руле, и повернул голову ко мне, взгляд его был полон строгости и неприкрытой угрозы.
- Если еще раз этот Кислов появится рядом с тобой, - сказал он, и голос его стал низким, как будто он пытался подчеркнуть, что это не просто слова, а железное правило, - если ты снова увидишься с ним или будешь общаться хоть в какой-то форме, - ты сразу же поедешь в Москву к бабушке. Поняла? - Он сделал паузу, чтобы убедиться, что я уловила весь смысл сказанного, и его глаза сжимались в строгое предупреждение, словно хотел прожечь их в мою душу.
- Чего? - вырвалось у меня с дрожью в голосе, глаза широко раскрылись, сердце бешено стучало. - Да почему, пап? - слова срывались с губ почти в крик, но внутри всё равно было чувство растерянности и несправедливости. - Я люблю его! - я заговорила ещё громче, стараясь, чтобы мой голос перекрыл шум дороги. - Зачем? Почему всё должно быть так? Я сама виновата в том, что согласилась на это! - слова звучали с болью, с горьким упреком, но в глубине души я понимала, что это была моя личная ошибка, моя слабость, и мне тяжело было принять, что отец видит это иначе.
Папа в ответ на это не замедлил реакции. Его рука сжалась на руле, пальцы белели от напряжения, и он резко нажал на педаль газа, машина с рыком рванула вперёд, будто сама стремилась ускорить решение конфликта. - Это не обсуждается, Эльмира! - его голос прорезал воздух, громкий, гневный и окончательный. Он говорил так, словно не было никакой возможности объяснить, что именно чувствую я, словно мои слова и чувства вовсе не имеют значения.
Я чуть не упала в кресле, сжимая подлокотник, пытаясь удержаться от того, чтобы не расплакаться. Сердце сжималось от отчаяния, глаза наполнялись слезами, а внутри рвалось чувство несправедливости - как будто весь мир сошёл с ума и теперь решал за меня, что мне делать и кого любить. С каждым километром я чувствовала, как пропасть между нами только углубляется, а слова папы звучали как железная стена, которую невозможно было преодолеть.
Я машинально схватила телефон и, сжимая его в руках, попыталась набрать хоть одно слово, хоть короткое сообщение Кисе. Сердце стучало так громко, что казалось, что его слышат все вокруг, а пальцы дрожали и с трудом нажимали на экран. Мне хотелось хоть как-то дотянуться до него через эти километры, сказать, что я всё ещё думаю о нём, что я не оставила наши чувства.
Но в ту же секунду папа резко дернул руку, выхватывая телефон прямо из моих пальцев. Я чуть не вскрикнула от неожиданности. Его взгляд был холоден и непреклонен, пальцы сжимали телефон словно в тисках.
- Никаких переписок, понятно? - прогремел его голос, звучащий не просто как приказ, а как железный приговор. Он смотрел на меня так, что казалось, любое сопротивление мгновенно обернётся последствиями.
Я опустила руки, чувствуя, как в груди поднимается смесь бессильного гнева и отчаяния. Хотелось закричать, броситься на него, выхватить телефон обратно, но внутри меня было лишь ощущение полной беспомощности. Мой взгляд упал на экран, теперь уже чужой в его руках, и сердце сжалось - словно кто-то отрезал мне ниточку, связывавшую меня с самым дорогим человеком.