Глава 13
К среде мне наконец стало немного легче.
Не настолько, чтобы бодро вскочить с кровати и почувствовать себя новым человеком, но всё же достаточно, чтобы перестать смотреть на комнату как на место своей добровольной ссылки. Четыре дня болезни растянулись для меня в один длинный, вязкий, полусонный кусок времени, в котором смешались таблетки, горячий лоб, бесконечные кружки чая, скомканные одеяла, попытки читать и полное отсутствие сил даже на то, чтобы нормально злиться на собственное состояние.
Температура уже спала, озноб наконец исчез, и только мышцы всё ещё неприятно ломило, будто организм решил напомнить мне, что так быстро от него отделаться не получится. И всё же утром, когда я встала, умылась и впервые за эти дни оделась не в домашнюю растянутую футболку, а во что-то, в чём можно было показаться людям, я вдруг почувствовала не просто облегчение, а почти радость. Мир за пределами комнаты снова был доступен, а значит, я могла хотя бы ненадолго перестать думать о том, что происходило внутри неё все эти дни.
Потому что, если совсем честно, именно это было самым опасным.
Воскресенье Логан провёл со мной почти полностью. Он пришёл ещё утром, как будто это было самым естественным решением на свете, и остался до самого вечера, пока в комнату не вернулась Миа. Мы смотрели фильмы, спорили о них, читали вместе книги, а он между строчками отпускал такие колкие, смешные замечания, что мне приходилось то смеяться, то прятать лицо в подушку, потому что от кашля и смеха одновременно начинало ныть всё тело. Он следил за тем, чтобы я вовремя пила таблетки, сам измерял мне температуру, ворчал, когда я пыталась встать без необходимости, и вёл себя так спокойно и уверенно, будто это вовсе не было чем-то особенным. Будто заботиться обо мне для него было так же естественно, как дышать. А в понедельник и вторник, когда мне всё ещё было плохо, но уже не настолько, чтобы весь день проваливаться в сон, он заходил по два, а иногда и по три раза. Приносил еду, снова проверял температуру, напоминал выпить таблетки, если я делала вид, что не слышу будильник, и писал мне всякий раз, когда не мог прийти сам. Эти сообщения были короткими, почти сухими по форме, но оттого только сильнее действовали на меня: поела?, выпила таблетки?, спишь?, не вставай без надобности, я зайду позже. И я, кажется, окончательно пропала уже тогда, потому что слишком хорошо чувствовала, насколько сильно мне нравится эта его тихая, почти домашняя забота.
И вот сегодня я впервые за эти четыре дня вышла в университет.
Оуэн, увидев меня в аудитории, расплылся в такой искренней радости, будто я не просто пропустила несколько дней из-за температуры, а вернулась с фронта или как минимум с тяжёлой полярной экспедиции. Он тут же вывалил на меня все сплетни, которые успели случиться за последние два дня, и делал это с такой серьёзностью, будто выполнял священный долг перед человеком, пропустившим слишком много студенческой жизни. Я слушала его, смеялась, качала головой, делала вид, что больше всего меня волнует, кто с кем поругался в соседней группе и почему миссис Грин с утра отчитала какого-то первокурсника так, будто он лично разрушил систему образования. На самом деле я просто наслаждалась тем, что снова могу сидеть в аудитории, листать тетрадь, ловить чужие голоса вокруг и чувствовать себя не больной, а живой. И к тому моменту, когда занятия закончились и я пошла на тренировку, настроение у меня уже было неожиданно хорошим. Настолько хорошим, что, оглядываясь назад, я сама должна была насторожиться. В моей жизни слишком хорошее настроение почти всегда означало, что судьба уже где-то за углом готовит новый повод для нервного срыва.
Возле раздевалки меня ждал Рован.
Я заметила его сразу. Он стоял чуть в стороне, как будто специально не хотел мешать проходящим мимо людям, и в то же время было видно, что он тут не случайно и ждёт именно меня. На лице у него не было привычной лёгкости. Не было и той расслабленной улыбки, которую я уже хорошо научилась узнавать. Вместо этого он неловко переступал с ноги на ногу и выглядел так, будто мысленно проговаривает один и тот же разговор уже не первый раз. Когда он поднял на меня глаза, я почти физически почувствовала, насколько ему сейчас не по себе.
— Привет, — сказал он, и даже одно это слово прозвучало чуть тише, чем обычно.
Я остановилась перед ним и ответила тем же:
— Привет.
На секунду между нами повисло молчание, и в этом молчании было слишком много того, о чём оба думали, но ещё не сказали вслух.
Потом Рован тяжело вздохнул, опустил глаза куда-то мне за плечо, словно собирался с силами, и наконец заговорил, с каждым словом становясь всё серьёзнее:
— Лили, прости меня, пожалуйста. Я не знаю, что на меня нашло. Наверное, я слишком много выпил, и если честно... я даже толком не помню, что именно произошло. Но я знаю, что вёл себя как полный идиот. И знаю, что напугал тебя. Мне правда жаль.
Я уже собиралась ответить, хотя сама ещё не до конца понимала, что именно хочу ему сказать, когда за спиной вдруг раздался низкий, почти звериный голос, от которого у меня мгновенно напряглись плечи.
— Я же сказал не приближаться к ней.
Я обернулась и увидела Логана.
Он шёл к нам быстро, слишком быстро для человека, который просто случайно оказался рядом. В одной руке у него был бумажный стаканчик кофе, в другой — пакет с выпечкой, но даже эти вполне мирные предметы совершенно не смягчали впечатления. Он выглядел по-настоящему взбешённым. Не раздражённым, не мрачным, не холодным, как обычно, а именно взбешённым — той опасной тихой злостью, которая в нём всегда была страшнее любого крика. Подойдя ко мне, он молча сунул мне в руки кофе и пакет, как будто это нужно было сделать прежде всего, а в следующую секунду уже схватил Рована за кофту.
Я не успела ни испугаться, ни удивиться, только остро почувствовала, как в воздухе между ними мгновенно натянулась какая-то почти осязаемая, тяжёлая струна. Рован побледнел ещё сильнее, но не дёрнулся и не попытался вырваться. А Логан смотрел ему прямо в глаза с таким выражением, что мне стало ясно: ещё секунда — и он действительно ударит его прямо здесь, у дверей раздевалки, не обращая внимания ни на людей вокруг, ни на шум в коридоре, ни на то, что я стою рядом.
Мне пришлось сделать шаг вперёд и заговорить почти сразу, прежде чем всё сорвалось окончательно.
— Логан, — сказала я тихо, но очень чётко, — не надо.
Он даже не повернул ко мне головы. Рука, стиснувшая кофту Рована, не ослабла ни на миллиметр.
— Логан, пожалуйста, — повторила я уже мягче, стараясь поймать его взгляд хотя бы краем. — Он ничего сейчас не сделал. Он просто хотел извиниться.
На этих словах Логан всё же медленно перевёл взгляд на меня. И в его глазах было столько сдержанной ярости, что от одного этого мне стало не по себе. Он не спорил, не повышал голос, не задавал вопросов. Просто стоял, тяжело дыша, и как будто держал себя на последней границе. Мне пришлось ещё раз попросить его — уже почти умоляюще, потому что я слишком хорошо видела, как близко он к тому, чтобы сорваться.
И только после этого он наконец отпустил Рована.
Но в ту же секунду взял меня за руку — крепко, почти резко, будто ему самому необходимо было убедиться, что я рядом и что он контролирует хотя бы это.
Я повернулась к Ровану. Смотрела на него спокойно, хотя внутри у меня всё ещё неприятно дрожало. Я уже не злилась. После тех дней, когда я лежала с температурой и много думала, во мне осталось только усталое понимание: иногда люди действительно делают ошибки, за которые потом стыдно всю жизнь. И если честно, я верила, что ему стыдно. Но это ничего не меняло.
— Я не злюсь на тебя, — сказала я после короткой паузы. — Правда. Но общаться мы теперь вряд ли сможем. Поэтому давай просто мирно разойдёмся, ладно?
Потом я повернулась к Логану и, почти сама удивляясь этому движению, добавила:
— Да?
Он нехотя кивнул, и я почувствовала, как пальцы на моей руке сжались чуть крепче.
Рован смотрел на меня долго, как будто хотел сказать что-то ещё, но в итоге только глухо повторил:
— Прости меня, пожалуйста.
Я ничего не ответила, и он ушёл.
И ещё несколько секунд после этого Логан стоял рядом, не отрывая взгляда от коридора, в который скрылся Рован, и сжимал мою ладонь так, будто забыл, что вообще делает это.
Только потом я всё-таки посмотрела на него и тихо спросила:
— Ты зачем пришёл?
Он резко перевёл взгляд на меня, и выражение его лица в ту же секунду стало другим. Не полностью, конечно. Отголосок злости ещё остался в линии рта, в напряжении челюсти, в том, как чуть вздымалась грудь. Но сам взгляд вдруг стал тёплым. Почти мягким.
— Решил принести тебе кофе и круассан, — сказал он так, будто в этом не было ничего особенного. — И узнать, как ты себя чувствуешь.
Я опустила глаза на стаканчик в своей руке и на пакет. Ореховый раф. Мой любимый круассан. Всё как всегда. Всё помнит. Всё знает. И от этой его невозможной памяти мне вдруг захотелось одновременно разозлиться и прижаться лбом к его плечу.
Но я, конечно, не сделала ни того, ни другого.
Только тихо вздохнула и ответила:
— Уже хорошо. Мышцы ещё немного болят, но сейчас разомнусь — и станет легче.
Он кивнул.
Несколько секунд мы стояли молча, окружённые голосами, скрипом дверей, хлопаньем шкафчиков и чужой жизнью, которая текла вокруг нас, никак не затрагивая ту странную, напряжённую тишину, что возникала каждый раз, когда мы оставались наедине. Потом я почувствовала, что ещё немного — и сама начну нервничать сильнее, чем хочу. Поэтому подняла на него глаза, коротко улыбнулась и сказала:
— Мне пора переодеваться. Спасибо за кофе.
И прежде чем успела как следует осознать, что делаю, поднялась на носочки и легко поцеловала его в щёку.
Это вышло почти невесомо, быстро, будто само собой — как импульс, которому я не успела ни помешать, ни дать имя. А потом я сразу развернулась и ушла в раздевалку, слишком поспешно, слишком резко, как человек, который только через несколько шагов начинает понимать, что именно только что произошло.
И лишь остановившись у своего шкафчика, с пальцами на холодной металлической ручке, я наконец по-настоящему осознала случившееся.
Я поцеловала Логана.
Не в лоб, не в шутку, не как-нибудь случайно.
Сердце тут же дрогнуло и забилось быстрее, будто только сейчас решило догнать меня и напомнить, что такие вещи вообще-то не проходят бесследно. Я даже не увидела, как он отреагировал. Не заметила выражения его лица. Не успела уловить, улыбнулся ли он, застыл ли, удивился или, может быть, вовсе не придал этому значения. И от этой неизвестности внутри вдруг стало совсем неспокойно.
И именно в этот момент в раздевалку зашла Ванесса.
Она бросила сумку на лавку, осмотрела всех девочек с живым интересом, который почему-то сразу не предвещал ничего хорошего, и сказала:
— Это кто там довёл Картера до ступора? Стоял в коридоре как статуя. Увидел меня, резко дёрнулся и ушёл.
Я почувствовала, как жар моментально вспыхнул на щеках.
О. Боже. Мой.
Это... ну...он?
О БОЖЕ МОЙ.
♥'')
,•' ¸,•'')
(¸,•' (¸♥ ღ
На тренировке я почти не могла сосредоточиться, и дело было даже не в том, что тело всё ещё не до конца отошло после температуры, хотя слабость время от времени напоминала о себе неприятной ломотой в мышцах, а нога после недавнего ушиба всё ещё отзывалась тихой болью, если я резко меняла опору. Нет. Проблема была совсем в другом. Логан сегодня каким-то совершенно безжалостным образом всё время оказывался в поле моего зрения. Точнее, даже не так. Это я всё время ощущала его рядом, ещё до того, как поднимала глаза. Иногда, когда мы отрабатывали связку или снова и снова проходили перестроения, мне вдруг становилось до невозможности неуютно от смутного ощущения чужого взгляда. И стоило только вскинуть голову, как я действительно находила его глазами на другой стороне поля.
Он смотрел на меня.
Не постоянно, не так открыто, чтобы это заметил кто-то ещё, не вызывающе и не нагло. Но достаточно часто для того, чтобы я перестала верить в случайность. А когда наши взгляды всё-таки сталкивались, он чуть улыбался — не широко, не ярко, не по-мальчишески, а только уголком губ, спокойно, как будто между нами существовало что-то тихое и важное, о чём больше никто не знает.
И всякий раз от этой едва заметной улыбки внутри у меня что-то болезненно и сладко сжималось, потому что вместе с ней в память слишком живо возвращалось всё, что случилось за последние дни: утро в моей комнате, завтрак на кровати, его пальцы в моих волосах, его голос, читающий вслух самые нелепые отрывки из книги, и то странное ощущение домашнего тепла, от которого я так и не смогла оправиться.
Именно поэтому весь день я чувствовала себя такой странной — слишком лёгкой, слишком яркой, слишком открытой всему, что могло причинить боль.
После тренировки всё вокруг почти сразу пришло в движение. Кто-то бежал в раздевалки, кто-то уже проверял аппаратуру и колонку, тренер снова повторяла последние замечания, которые мы и так слышали уже достаточно раз, чтобы воспроизводить их во сне, а я, переодевшись и наскоро приведя себя в порядок, успела забежать в кафе, быстро проглотить что-то вроде позднего обеда, который больше напоминал формальность, чем еду, и почти бегом вернулась обратно к стадиону. Сегодня был мой первый настоящий матч в составе группы поддержки, и уже одна эта мысль заставляла сердце биться быстрее.
Трибуны были почти забиты. Не так, как на больших городских играх, конечно, где шум толпы обрушивается на тебя ещё на подходе к стадиону, но для университетского матча это всё равно выглядело впечатляюще. Люди заполняли ряды, перекрикивались между собой, занимали места, кто-то уже размахивал флажками, кто-то поднимал стаканы с кофе, кто-то просто сидел, глядя на поле с тем особенным напряжённым интересом, который всегда возникает перед игрой. Воздух был густым от голосов, ожидания, движения, и в этом общем шуме чувствовалось нечто почти физическое — живая энергия, которая нарастает, пока всё ещё не началось, но вот-вот сорвётся с места. Под ногами чуть вибрировало покрытие, когда на другом конце трибун кто-то начинал топать в такт кричалке, и мне на секунду даже пришлось остановиться, чтобы просто впитать всё это в себя.
«Я люблю это», — подумала я с почти детским восторгом, и внутри сразу стало теплее. — «Господи, как же я это люблю».
Когда нас вызвали на поле, всё произошло стремительно и почти ослепительно. Мы выбежали под свет прожекторов, под шум трибун, под музыку, которая ударила в тело знакомым ритмом, и дальше уже началось то состояние, ради которого, наверное, и стоит терпеть все часы тренировок, синяки, усталость и напряжение. То состояние, в котором мысли исчезают сами собой, а вместо них остаётся только движение, точность, дыхание и пульс. Всё, что ещё несколько минут назад было волнением, сомнением и внутренней дрожью, сгорело в этом адреналине без остатка.
Мы выступили отлично.
Правда отлично.
Когда музыка стихла, а мы ушли с поля под крики и аплодисменты, я почувствовала то самое тёплое, ясное чувство гордости, которое приходит только после действительно хорошего выхода. Не самодовольство, не эйфорию, а уверенное внутреннее знание: я справилась. Я была на своём месте. Я не просто выстояла — я была хороша.
А потом началась игра.
Я заняла своё место у кромки поля вместе с девочками и, как бы ни старалась смотреть на происходящее шире, охватывая весь матч целиком, довольно быстро поймала себя на том, что снова и снова взгляд возвращается к одному человеку. Логан сегодня играл так, что от него было трудно отвести глаза. В его движениях не было ничего показного — наоборот, всё выглядело жёстко, сдержанно, точно и оттого ещё красивее. Он двигался резко, собранно, с той хищной сосредоточенностью, которая всегда делала его опасным на поле. Это не было злостью на кого-то конкретного. Скорее — на весь мир разом. И именно поэтому смотреть на него было ещё труднее.
В середине первого тайма он забил гол.
Это произошло так быстро, что я сначала даже не успела понять, что именно увидела. Только вспышку движения, резкий рывок, мяч, прорывающийся вперёд, и уже в следующую секунду — взрыв трибун, шум, крик, чужую радость, которая моментально подхватила и меня. Я подскочила с места, хлопая в ладоши, и смеялась, сама того не замечая. А Логан, уже отступая назад после гола, поднял голову и сразу нашёл меня взглядом.
С улыбкой.
И я, совершенно забыв обо всём вокруг, улыбнулась ему в ответ и даже махнула рукой — так просто, так глупо и так естественно, как будто не было вокруг ни трибун, ни команды, ни сотен чужих глаз.
Матч, однако, быстро перестал быть лёгким. Соперники оказались сильнее, чем хотелось бы, и очень скоро стало ясно, что просто красивой игры недостаточно. Наши вели, потом пропустили, потом снова сравняли счёт, и напряжение нарастало буквально с каждой минутой. Трибуны шумели всё громче, тренеры уже срывали голоса у кромки поля, футболисты играли жёстче, не щадя ни себя, ни друг друга, а мы в перерывах выбегали на покрытие, чтобы снова танцевать, поднимать зал и поддерживать ту волну, на которой вообще держатся такие матчи.
Каждый раз, выходя на поле между таймами и паузами, я чувствовала, как сердце колотится не только от выступления, но и от самой игры, от этого общего накала, от ощущения, что всё решается прямо сейчас, на наших глазах.
Девочки рядом были заряжены до предела, мы двигались резко, точно, почти на одном адреналине, а трибуны отвечали нам криками, свистом, аплодисментами, и весь этот шум жил какой-то собственной жизнью, становясь частью нас.
К концу матча счёт был равный.
И тогда время вдруг стало тянуться мучительно медленно. Каждая минута казалась длиннее предыдущей. Каждый рывок игроков — решающим. Каждое столкновение — слишком опасным. Даже ветер, проходивший по полю, ощущался как часть этого общего, болезненного ожидания.
А потом, когда до конца оставалась примерно минута, всё случилось снова.
Логан вырвался вперёд.
Резко, яростно, как будто уже давно всё для себя решил. Один из соперников попытался его остановить, другой бросился наперерез, но всё произошло слишком быстро. В памяти у меня этот момент до сих пор остался почти болезненно чётким: его рывок, удар, мяч, летящий в ворота, и та секунда, в которую весь стадион как будто одновременно понял — это гол.
Победный.
Трибуны загремели так, что у меня зазвенело в ушах. Парни из команды тут же налетели на Логана, почти сбивая его с ног, обхватывая его за плечи, что-то орали, прыгали вокруг, и я смеялась вместе со всеми, чувствуя, как радость просто распирает меня изнутри. Господи, какими же они были красивыми в этот момент — молодыми, счастливыми, выложившимися до конца и получившими за это свою награду.
Когда команда наконец чуть отступила от него, Логан снова поднял голову.
И снова посмотрел на меня.
Улыбнулся мне так открыто, что на долю секунды весь остальной стадион словно исчез.
И именно в этот момент всё сломалось.
На поле выбежала какая-то девушка.
Я даже не сразу поняла, откуда она взялась.
Просто заметила движение — слишком быстрое, слишком радостное, слишком уверенное. Её волосы летели за спиной, она уже улыбалась, ещё прежде чем добежала до него, а потом в следующую секунду запрыгнула на Логана, обвив его ногами, и поцеловала прямо в губы.
Толпа заорала ещё громче.
Кто-то засвистел.
Кто-то зааплодировал.
Всё вокруг как будто продолжало жить, радоваться, шуметь, ликовать, а я просто стояла на месте и смотрела.
«Дура», — подумала я с ледяной ясностью. — «Боже, какая же я дура».
Потому что вот она — реальность. Не мои надежды. Не его взгляды. Не поцелуи в лоб. Не забота. Не утренний завтрак. Не фильмы, не книги, не его пальцы в моих волосах. А вот это. Простое, очевидное, болезненное, как удар под рёбра.
Я даже не дождалась, пока эта сцена закончится.
Просто развернулась и ушла.
В раздевалке я переодевалась дрожащими руками, не попадая в рукава, роняя резинку для волос, дёргая молнию куртки и злясь на себя за то, что слёзы уже подступают, а я даже сумку не могу нормально застегнуть. Мне приходилось почти силой удерживать себя от того, чтобы не разрыдаться прямо там, на виду у девочек, которые, к счастью, ещё оставались на поле или где-то на трибунах. Я не хотела, чтобы кто-то видел меня такой. Не хотела, чтобы кто-то вообще догадался, насколько мне сейчас больно.
Из раздевалки я вышла почти бегом и до общежития дошла уже на той тонкой грани, когда держишься исключительно на упрямстве, злости на саму себя и остатках гордости. Мне казалось, что если я только остановлюсь хотя бы на минуту, то всё окончательно рухнет где-нибудь посреди дорожки между корпусами.
Миа была в комнате. Я увидела её сразу, едва открыв дверь.
И этого оказалось достаточно.
Потому что стоило мне только переступить порог и встретиться с её взглядом, как всё, что я так яростно удерживала внутри всю дорогу, разом осыпалось. Слёзы хлынули мгновенно — горячие, злые, унизительные. Я даже ничего не успела объяснить. Просто опустилась на пол прямо у двери, закрыла лицо руками и разрыдалась так, будто внутри меня действительно что-то разломилось.
Миа тут же оказалась рядом. Она не стала ничего спрашивать, не сказала ни слова, просто опустилась рядом на пол и крепко обняла меня. И только тогда, задыхаясь, срываясь на каждом втором слове, я смогла выговорить:
— Я такая идиотка.
И от того, как жалко и честно это прозвучало, мне стало ещё больнее.