У всех свои грехи.
Често? Я догадывалась.
Ладно, кого я обманываю. Я знала.
Стоило мне переступить порог лицея — воздух сжался.
Как будто кто-то нажал на паузу.
Все как по команде: замерли, прищурились, узнали.
«О, это та новенькая. Та, что устроила шоу на вечеринке.»
Ага. Это была я.
Но что странно?
Ни одного вопля с пенной у рта.
Ни директора, несущегося мне навстречу в образе судьи и палача.
Ни звонка маме со словами: «Поздравляем, Ваша дочь — угроза моральному облику лицея. Заберите медальку.»
Тишина. Непривычная. Подозрительная.
Как будто кто-то сверху щёлкнул пальцами и отменил последствия.
И единственное, что я сейчас чувствую — не страх.
А интерес.
Кто, чёрт возьми, замял это дерьмо?
И зачем?
Ведь Евгений Берлинский — тот самый тип с золотой ложкой глубоко в заднице — точно не из тех, кто проглатывает обиды молча.
Нет.
У таких ложка не просто блестит — она давит.
На эго.
На гордость.
На драгоценную фамилию.
По всем правилам этого гнилого лицея, я должна была уже сидеть под дверью директора, с моральным приговором в руке и отчислением — в другой.
Но нет.
Ни угроз. Ни дисциплинарных речей.
Никаких плакатов «поведение — наше всё»
Ни-че-го.
Но это длилось недолго. Как и всё здесь — мимолётно и жалко.
Половина урока проходит в этом ненавязчивом театре: сцена — парта, зрители — за спинами, декорации — списки и руки, изображающие интерес.
Я открываю тетрадь, делаю вид, что записываю, а на самом деле считаю секунды.
Пока не отпросилась в туалет.
Не потому что нужно.
Просто — спрятаться.
На минуту.
На две.
На столько, чтобы мозг перестал ловить каждый их шёпот и хихиканье.
Туалет — маленькая цитадель. Дверь за мной хлопает, и мир снаружи сжимается до размера узкой комнаты. Тут нет шепота, только звук капающей воды и мой собственный дых.
Прислоняюсь спиной к холодной плитке и понимаю, что это не побег — это пауза.
Пауза, чтобы не закричать.
Чтобы не сделать что-то, что им понравится слишком сильно.
Чтобы не дать им ещё один повод разорвать меня на части.
Стою.
Вдыхаю этот липкий «лесной бриз» из супермаркета и чувствую, как желудок сворачивается узлом.
Если останусь здесь ещё минуту — точно вырвет.
И главное — даже в туалете нет покоя.
Грёбаный освежитель воздуха.
Грёбаный лицей.
Грёбаный день.
Собираюсь выйти, как вдруг слышу — голоса.
Две девчонки.
Шепчутся. Стараются быть тихими, но у них получается так себе.
— Слышала, что произошло вчера на вечеринке ?— первая.
— Ты про новенькую ? — вторая.
— Да нет же, — Тихо шипит, будто кто-то подслушивает.
Ага. Угадай, кто? — Я про Бессмертных.
Я замираю.
Бессмертных.
Не знаю, кто он, но явно не из тех, кого зовут на чаепитие.
— Нет, не слышала. А что там?
— Говорят, вчера на вечеринку заявился Равинский.
— Ты серьезно?!
Слишком громко.
Явно громче, чем надо.
— Тише ты, — фыркает, — Да. Серьезно.
Кто-то говорит, что видели его.
Кто-то — отрицает.
Слухи.
Сплетни.
Пересуды.
Не-а, ничего нового.
— Всё это бред, — говорит вторая, — Бессмертных и Равинский живого места бы друг на друге не оставили. Да и Равинский уже ни где не появляется после...,— пауза,— Ну, ты и сама знаешь.
Я закатываю глаза.
Классика — недосказанность, пафос и обязательное «ты же понимаешь».
Никто никогда ничего не понимает.
— Всё возможно, — вздыхает первая.
Нервно, как будто сама себе не верит.
— Ага. И новенькая уже отличилась, — короткая пауза, — Как думаешь, она крашеная блондинка?
— Конечно. Дешёвый салон. Три сотки максимум.
Хихиканье.
Это даже не смех — скорее рвота с оттенком самодовольства.
Меня чуть не вывернуло.
Потом шаги.
Хлопок двери.
Тишина.
Я выдыхаю, будто держала воздух всё это время.
Открываю дверь, выхожу.
Смотрю в зеркало.
Сами вы крашеные.
Мой цвет. Родной.
Идиотки.
***
Из мыслей меня вырывает Даша.
Мы сидим в столовой.
Она колотит ложкой по какому-то подозрительно дрожащему десерту, будто хочет вызвать дух повара.
А я ем. Пиццу. Четыре сыра.
Горячая, жирная.
Почти счастье.
И тут я замечаю его.
Или, точнее, мой кулак знакомую физиономию.
Берлинский входит в столовую с видом хищника, как будто вчера он не получал по морде.
Я замираю. Жду.
Давай, золотой мальчик, выдай своё «ты мне заплатишь» — стандартная программа наследников с раздутым ЧСВ.
Бам.
Наши взгляды встречаются.
И что он делает?
Опускает глаза.
Не на меня. В пол.
Как будто ищет там инструкцию «что делать дальше»
Он боится? Меня? Серьёзно?
Нет. Тут что-то другое.
Я всматриваюсь.
На его лице синяк.
Не мой. Я то била по другой стороне.
Что. Мать. Его. Происходит.
Я поднимаю кусок пиццы, делаю укус и мысленно подмечаю: кто-то уже начал подстраивать свои правила игры, о которых я ничего не знаю.
Ну ладно, я быстро учусь.
Проходит не больше пяти минут — и в столовую вваливается он.
Не просто парень.
Ходячее «заткнись-и-не-дыши»
Тот самый.
«Держи язык за зубами, Белоснежка»
На да, конечно.
Я могла догадаться, что он учится здесь.
Хотя... глядя на него, врядли скажешь, что этот тип вообще приходит сюда учиться.
Школьная рубашка небрежно заправлена.
Верхние пуговицы расстегнутые.
Галстук — его нет.
Пиджак — кажется, он игнорирует его существование.
Тату на шее — надо отдать должное, выглядит ничего.
Я бы даже взяла у него номерок мастера, что его бил.
Рядом с ним — другой.
Ниже ростом, но тоже с рожей «не трогай, у меня лицензия на ад»
Они идут к самому дальнему столику.
Неспешно.
И вот, проходят мимо нас.
Взгляды цепляются.
Не знаю, что читается в его взгляде.
Но в моём — чистое «не впечатлил»
Садится за соседний стол, прямо за мной.
Не в другой угол. Не подальше.
Прямо. За. Мной.
Как будто нарочно.
Будто бы специально.
И в следующую секунду — я чувствую.
Его дыхание.
Чётко, ровно. Почти лениво.
Прямо в спину.
— Он на тебя так пялиться, — шепчет Даша, кивая за мою спину.
Я не оборачиваюсь.
Знаю: он все ещё там.
Сидит слишком близко, чем хотелось бы.
Не говорит ни слова.
Просто присутствует.
Как-будто проверяет, сколько я выдержу, прежде чем сбегу.
Упс. Я не из бегущих.
— Пусть пялиться. Я, видимо, зеркало.
Она усмехается, но я вижу, как она незаметно скользит глазами в его сторону.
— Ты вообще понимаешь, кто это?
— Вторник. 12:45. Половина пиццы. Мальчик без галстука. Пока всё.
— Это Ваня Бессмертных.
Пауза.
Я будто щёлкаю в голове список слухов.
Бессмертных...Бессмертных...
Точно.
Туалет. Две сплетницы.
— Его в прошлом году отчисляли за драку с одним из учеников, — продолжает Даша, — а потом всё как-то уладилось.
— Деньги или угроза?
— Думаю, и то, и другое.
Она замолкает, на секунду, словно выбирая — говорить или нет.
— В этом лицее после одного случая, всё улаживается быстро, — Особенно, если в деле фигурирует фамилия Беллов.
Я приподнимаю бровь.
— О чём ты?
— Ты же видела.
Тот уголок у входа, где мемориальная доска, свечи, цветочки.
— Да. Напомни, чья он ?
— Саша Беллов. Десятый класс. Год назад сбросился с моста. Без предсмертной записки. Без объяснений.
— Ну, а причём тут Бессмертных ?
— Не всё так просто, как хотелось бы, — она скользит взглядом по залу.
Я замечаю, как её глаза цепляются за одного конкретного парня.
Того, что сидит за моей спиной.
— Был ещё один. Равинский Даня, — она делает паузу, даёт словам повисеть, — когда-то их называли троицей. Неразделимы. Всегда втроём. Всегда как один.
— Классика. Пока один не умер.
— Ага. После смерти Саши всё треснуло.
Я слушаю. Хотя это уже не просто слухи. Это — трещина в стене.
—Ваня и Даня сцепились. Прямо на следующий день после похорон.
В раздевалке. Не драка – мясо.
После этого Равинский ушёл из лицея. Тихо. Просто исчез.
Но Бессмертных — как спичка в бензобаке. Никогда не знаешь, когда бахнет.
Она закатывает глаза.
— А теперь, глянь –
Беллов. Равинский. Бессмертных. Все из одной обоймы. Только один – мёртв. Второй ушёл. А третий — пялится на тебя через весь зал.
Я рефлекторно смотрю в его сторону.
И, конечно же, – он смотрит в ответ.
Не отводит. Как будто всё слышал. Или и так знал.
— Что ты хочешь этим сказать ? — спрашиваю.
Даша пожимает плечами.
— Просто будь осторожна. Здесь у всех что-то на совести. Только кто-то научился с этим жить. А кто-то — заставляет молчать тех, кто не может.
У всех свои грехи.
А этот лицей — буквально олицетворение интриг, сплетен и долбаного чувства неполноценности.
Иронично.
У меня на совести тоже есть кое-что.
То, что никто никогда не услышит.
Ни одна живая душа.
Ни за что.
Некоторые тайны – как ядовитая пуля.
Выстрелишь – и нет пути назад.
Физкультура.
Любимая часть школьной программы.
Особенно , если ты без формы.
— Тебе повезло, — говорит Даша, хлопая справкой по бедру, — Сиди со мной. Гляди, может, ещё кого-нибудь из «золотых» мячиком перешибёт.
Я усаживаюсь рядом на лавку и обвожу взглядом спортзал.
Оказывается, нас совместили с одиннадцатиклассниками.
Мило.
Шучу. Нет.
Унылая коробка с запахом резины и пота.
Девочки делают вид, что тянут носки.
Мальчики делают вид, что у них есть спортивный интерес, кроме «показать себя»
Он тоже тут.
Бессмертных.
Школьная форма заменена на чёрную футболку. И чёрные спортивные штаны.
И, судя по всему, у него лимит на эмоциональность, потому что он единственный, кто не делает ни одного лишнего движения.
Просто стоит, прислонившись к стене, и наблюдает.
За всеми.
За мной.
Я отворачиваюсь. Делаю вид, что не замечаю — это мой способ не сойти с ума в первую неделю учёбы.
Пока мяч не летит мне прямо в голову.
И нет, это не случайность.
Он летит быстро, хлёстко, по диагонали, с силой, в которой слишком много агрессии для обычной разминки.
Времени уклониться нет.
Я чувствую, как тело уже напряглось в ожидании удара.
Но он не происходит.
Потому что мяч — глухо отбивается рукой.
Не моей.
Я поднимаю глаза.
Иван Иванович.
Учитель физкультуры стоит прямо передо мной. Мяч – в его ладони.
Он смотрит на меня.
Коротко, без интереса.
Потом на того, кто кинул – с лёгким раздражением, как на нескладного ребёнка.
— Аккуратнее, — бросает он сухо, — Ненарочно, да? — и кивает в мою сторону, как будто подтверждение того, что я цела и даже достойна простого «всё в порядке»
В зале шорох.
Кто-то подавился смехом – тихо, по привычке.
Учитель возвращает мяч и отходит, не задерживаясь.
Его шаги — небольшой разряд для воздуха.
И тут же всё встаёт на круги своя.
Крики.
Шаги.
Глухой удар мяча от стены.
Я сжимаю ладонь.
Кулак становится тугим.
Не от боли. От понимания.
Это сделали нарочно.
И это ещё не конец.
Ещё одна чёртова метка.
У этой картины был особый наблюдатель.
Стоял, облокотившись на стену в конце спортзала.
Он не дёрнулся, когда мяч полетел в меня.
Не моргнул, когда учитель поймал его.
Вообще не сдвинулся с места.
Будто знал, чем всё это закончится, ещё до того, как началось.
Его глаза – холодные.
Не пустые.
Просто – выключенные.
И всё – равно что-то в нём цепляет.
Не злость. Не интерес.
Признание ?
Сомнение ?
Нет.
Оценка.
Он смотрит, будто решает.
Ты – из тех, кто сдастся?
Или станешь проблемой?
Наши взгляды пересекаются.
Я не отвожу.
Он – тоже.
Полсекунды.
Может, меньше.
Потом отводит глаза.
Будто я – неудачный файл, который он всё же сохранил.
На потом.
И снова делает вид, что всё это его не касается.
Хотя я чувствую.
Он — уже в игре.
Правда пока не знаю в чьей–команде.
Целый день — сраный ад.
Самое настоящее пекло.
Я без понятия, что тут творится, но в этом лицее, видимо, массовое помешательство.
Ещё утром, всё было более менее нормально.
Чёрт, ладно.
Не нормально, но не так.
А сейчас такое чувство, будто всей школе срочно понадобилось выместить свою дерьмовую жизнь на новенькой.
Каждый — каждый, мать его, — норовит бросить колкость, зацепить плечом, прожечь взглядом.
Раз.
Ещё раз.
И снова.
Словно по команде — взяли и сорвались с цепи.
Будто я — мясо на витрине.
Только не дорогое. Скорее то, что валяется в просрочке, но всё ещё годно для потасовки.
Но я держусь.
Пока что.
Рюкзак был в шкафчике.
Закрыт. Плотно. Надёжно.
Я сама его закрывала.
Щелчок, код.
Всё, как положено.
Но когда я его достаю — внутри не мои тетради, не порядок.
Там — хаос.
Жир. Сыр. Томат.
Пицца.
Раздавленная, размазанная, уничтоженная.
Как будто кто-то специально мял её руками, растирал, давил, получая от этого удовольствие.
И моя любимая книга — та самая, где под каждым словом мои пометки, где между страницами наклеены старые стикеры — она мокрая.
Как после потопа.
Пропитана вишнёвым соком.
И вот — щёлк.
В голове.
Громко. Чётко.
Как будто кто-то нажал кнопку СТАРТ.
Я выпрямляюсь. Смотрю.
И, конечно.
Они здесь.
Барби из коробки с ядом.
Одна делает вид, что кашляет, прикрывает рот ладонью, но пальцы дрожат от смеха.
Другая уже согнулась пополам, ржёт, как будто увидела самую смешную сцену своей жизни.
Сцена, где я — главный клоун.
Аплодисменты.
Шум.
Финальная сцена спектакля «Сломай новенькую».
Сколько можно?
Два дня.
Два.
А я уже и не считаю, сколько раз меня пытались унизить, смешать с грязью.
Кока-кола.
Мяч.
Взгляды, перешёптывания, эти противные усмешки.
Теперь — пицца. И книга.
Я не из их кругов.
Меня не готовили с детства к тому, что я — будущая наследница миллионов. Гордость благородной фамилии.
А это значит — до моей задницы можно дотронутся, не спросив меня.
Можно крикнуть что-нибудь мерзкое.
Я ведь не человек— я декорация для их превосходства.
Что дальше, ребятки? Бензин и спички?
И вот тогда — ломается.
Не трескается.
Не гнётся.
Ломается.
Внутри что-то хрустнуло.
Ровно, чётко, как стекло под каблуком.
Довольно.
Мозг буквально кричит.
Не ведись.
Я пытаюсь. Но у меня не получается.
Уже слишком поздно.
Рюкзак с грохотом падает на пол.
Книга выскальзывает наружу, плюхается, оставляя мокрое пятно.
Ни мыслей, ни сомнений.
Тело уже двигается само.
Без разрешения.
Хотели шоу? Окей.
Смотрите.
Кулаки сжимаются.
Не от страха. От ярости. Потому что я устала.
Устала от этой чёртовой школы для богатых деток.
От того, как они тянут меня вниз, думая, что я не вырвусь.
Они видят.
Чувствуют.
Слишком поздно.
Я шагаю вперёд.
К одной из них — той, что смеётся громче.
Улыбка на её лице дрожит, когда я приближаюсь.
Не так весело теперь, да?
Ближе.
Мир сжимается в точку между нами.
Звук собственного дыхания перекрывает всё.
Ещё ближе.
Рука поднимается – ещё секунда – и...
Сильная хватка. Меня останавливают.
Запястье будто попало в капкан.
Я поворачиваюсь и вижу — Бессмертных.
Сбоку, из ниоткуда.
Как будто чувствовал, я сейчас взорвусь.
— Не будь дурочкой, Аврора. — говорит тихо.
Голос хриплый.
Пальцы сжаты крепко, но не больно.
Как контроль.
Как наказание.
Я дёргаюсь.
— Отпусти.
— Зачем?— он наклоняет голову чуть вбок, — Врезать хочешь.
Верно, Шерлок.
Ещё как хочу.
Он отпускает руку.
Наклоняется.
Близко.
Слишком, мать твою, близко.
— Давай, Белоснежка, — почти шёпотом, — Прямо на глазах у всех.
Сделай это.
Пауза.
Моя грудь вздымается от злости.
Я смотрю на этих двух — притихли.
Они теперь молчат.
Боятся?
Да. Но не меня.
Его.
И это бесит ещё больше.
Его взгляд цепляется за мой. Не просто смотрит — вгрызается. Глубокий. Прямой. Непрошибаемо спокойный.
Слишком спокойный.
Словно заранее знает, что сейчас будет. Что осталось самую малость.
Он даже не отводит глаз. Не моргает.
Как будто наслаждается.
И в этот момент — щёлк.
Понимание приходит, как пощёчина.
Это он дал им добро. Всем им.
Он проверял меня на стойкость.
Не из злобы. Не из мести.
Из любопытства.
Ради развлечения.
Ради его грёбаного развлечения.
Я для него — зверушка в аквариуме.
Эксперимент.
Живая демонстрация человеческой слабости.
«Как долго она продержится, если мы её чуть-чуть подтолкнём?»
А потом записывает: сорвалась на отметке двадцать часов и сорок три минуты, признаки агрессии и потери контроля.
Вот же.
Грёбаный социопат.
Может, тебе ещё график построить, а ?
Красивенький. С подписью.
Срыв объекта под давлением.
И ведь всё это время он молчал. Просто смотрел. Чуть приподнятая бровь, лёгкий наклон головы.
Спокойствие хищника перед прыжком, хуже — зрителя, которому просто интересно, как долго мышь будет биться в ловушке.
В его ловушке.
Я чувствую, как пальцы сжимаются сами.
До боли.
До хруста.
Мир вокруг будто выцветает — всё блеклое, ненастоящее, а он стоит.
Реальный.
Твёрдый, холодный, как сталь.
И улыбается — едва, почти незаметно.
Но я вижу.
И это хуже любого удара.
Потому что я понимаю — он ждал именно этого.
Моего взгляда. Моей вспышки. Моего «сорвалась».
И, чёрт возьми, я почти дала ему то, что он хотел.
Почти.
Но в последний момент что-то щёлкает обратно. Не знаю — его взгляд, слишком спокойный, слишком выжидающий. Или собственное понимание: если я сейчас ударю — он выиграет. А я не из тех, кто даёт противнику лёгкие победы.
Разжимаю кулак. Медленно. Палец за пальцем.
Выдыхаю.
— Отойди, — говорю тихо. Не прошу. Требую.
Он не двигается. Стоит, как стена. Но его глаза — уже не ледяные. В них что-то мелькнуло. Удивление? Уважение? Хрен разберёшь.
— Умная девочка, — произносит почти беззвучно.
И уходит. Даже не оборачивается.
А я стою. Смотрю ему в спину. Чувствую, как сердбище колотится где-то в горле, но внешне — лёд. Чистый, холодный, непрошибаемый лёд.
Барби за моей спиной молчат. Они больше не смеются.
Поздно, девочки. Шоу окончено.
Выхожу из лицея, когда солнце уже садится. Небо — цвета синяка, фиолетовое с багровым. Красиво. И мерзко одновременно.
Даша догоняет меня у ворот.
— Аврора! Ты как?
— Жива.
— Это уже победа, — говорит она, падая рядом в шаг. — Слушай, может, прогуляемся? Домой всё равно не хочется. У меня там родители снова скандалят.
Я смотрю на неё. Под глазами — тени, но взгляд живой. Бодрая, несмотря ни на что. Или назло.
— Давай, — отвечаю. — Только без маршрута.
— А это лучший маршрут.
Мы идём по набережной. Вода серая, тяжёлая, как мои мысли. Ветер треплет волосы, лезет под кофту.
Даша болтает без остановки. Про учителя физики, который носит одни и те же носки уже три недели. Про десерт в столовой, который, кажется, начал размножаться. Про парня из параллельного, который прислал ей стихи.
— Представляешь? Стихи. Рифмованные. Про «глаза как океан».
— У тебя глаза карие, — замечаю.
— Вот именно! Какой океан? Карибский? Он хотя бы географию учил?
Я усмехаюсь. Не могу сдержаться.
— Может, он дальтоник.
— Тогда ему к врачу, а не ко мне.
Мы смеёмся. Нормально так, по-человечески. Впервые за этот долбаный день.
— Аврора, — Даша становится серьёзнее, замедляет шаг. — Ты в порядке? Я серьёзно.
— В порядке — громко сказано.
— А как скажешь?
Я смотрю на воду. Думаю. Потом говорю:
— Держусь. Этого достаточно?
— Пока да, — отвечает она. — Но если перестанешь — ты скажешь мне?
— Ты первая, кто услышит.
Она улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Наверное, это и называется дружбой. Когда не надо объяснять.
Мы идём дальше. Разговариваем о всякой ерунде — о музыке, о том, что лето слишком короткое, о том, что лицей похож на тюрьму, только с дорогим ремонтом.
Солнце садится. Зажигаются фонари. Город становится другим — тёмным, таинственным, опасным.
— Мне пора, — говорит Даша, глядя на телефон. — Мама уже третий раз звонит. — Она вздыхает. — Родители. Вечно думают, что я гуляю с сомнительными личностями.
— А ты гуляешь.
— С тобой? — Она ухмыляется. — Ты самая сомнительная личность из всех, кого я знаю. И это комплимент.
Она сжимает моё плечо.
— До завтра. И, Аврора...
— М?
— Береги себя. — Говорит тихо, почти серьёзно. — Тут не любят таких, как ты.
— Каких?
— Живых.
Она уходит, не оборачиваясь. Я смотрю ей вслед, пока её силуэт не исчезает за поворотом.
Не хочу домой.
Не хочу в пустую квартиру с маминой запиской на столе и котом, которому плевать на все мои драмы.
Поэтому я иду дальше. Одна. Дышу холодным воздухом. Смотрю на огни.
Ноги сами несут меня к мосту. Тому самому.
Не знаю, зачем я туда иду. Может, потому что там кто-то когда-то стоял на краю. И я хочу понять — о чём он думал перед тем, как шагнуть.
Или просто потому, что мост — это красиво. Темно. Опасно. Как я сама.
На мосту ветрено. Перила холодные, внизу — чёрная вода, в которой отражаются огни города. Машины проносятся мимо, никто не останавливается.
Кроме меня.
Я стою у перил, смотрю вниз. Ветер задувает за шиворот, но я не ухожу.
— Красивый вид, — раздаётся голос за спиной.
Не оборачиваюсь.
— И опасный, — отвечаю.
— Всё опасное — красивое.
Поворачиваюсь.
Парень. Лет восемнадцати. Высокий, худой, волосы тёмные, растрёпанные ветром. Глаза — глубокие. Как будто он не спал неделю. Чёрная толстовка, джинсы, кроссовки. Обычный. Не из лицея — я бы запомнила.
— Ты здесь живёшь? — спрашиваю.
— Нет. Просто гуляю.
— В такое время?
— А ты?
Пожимаю плечами.
— Тоже гуляю.
Он подходит ближе. Останавливается рядом. Смотрит на воду.
— Ты часто сюда приходишь?
— Впервые.
— А я часто. — Пауза. — Место помогает думать.
— И о чём ты думаешь?
Он усмехается. Криво. Безрадостно.
— О том, почему люди уходят.
Смотрю на него. Чувствую — он говорит не о себе. О ком-то, кто не вернулся.
— Может, потому что здесь нечего держать, — говорю тихо.
— Может, — он поворачивает голову, смотрит на меня. — Ты тоже кого-то потеряла?
Молчу. Слишком личный вопрос от незнакомца.
— Извини, — говорит он. — Не лезу. Просто... ты выглядишь так, будто несешь что-то тяжёлое.
— Тяжелое есть у всех, — отвечаю. — Просто кто-то умеет нести, а кто-то — нет.
Он кивает. Долго смотрит в воду. Потом тихо говорит:
— Осторожнее. Этот город может раздавить.
Я смотрю на него. Вглядываюсь в лицо. Что-то знакомое. Где-то я уже видела этот силуэт.
— А ты? — спрашиваю. — Ты подавлен?
Он усмехается. Снова та же горькая усмешка.
— Почти, — говорит. Отходит от перил. — Бывай.
— Постой, — останавливаю его. — Как тебя зовут?
Он замирает. На секунду. Потом говорит, не оборачиваясь:
— Неважно.
И уходит. Быстро. Растворяется в темноте.
Я смотрю ему вслед. В голове щёлкает. Я где-то слышала этот голос. Или видела эту походку.
Но не могу вспомнить.
Ладно. Не моё дело.
Домой возвращаюсь поздно. В лифте пахнет чужими ужинами. На своём этаже достаю ключи, открываю дверь.
В коридоре горит свет. Мама дома. Сидит на кухне с чашкой чая. Усталая, но улыбается, когда видит меня.
— Ты поздно, — говорит.
— Гуляла.
— С Дашей?
— Сначала с ней, потом одна.
— Аврора, ты же знаешь, я волнуюсь.
— Мам, со мной всё в порядке. Честно.
Она смотрит на меня. Не верит. Но не давит. За это я её и люблю.
— Ах да, — вспоминает она. — Тебе конверт.
Я замираю.
— Что?
— Конверт. Нашла возле двери, когда пришла с работы. — Она идёт в прихожую, возвращается с белым конвертом в руках. — Наверное, от мальчика.
На конверте — моё имя. «Авроре». Аккуратным, незнакомым почерком.
— Мальчика? — переспрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— А кто ещё пишет девочкам конверты? — Мама подмигивает. — В наше время это называлось романтикой.
— В наше время это называется сталкингом, — отвечаю, забирая конверт.
— Аврора!
— Шучу, мам. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, милая.
В комнате закрываю дверь. Сажусь на кровать. Смотрю на конверт.
Сердце колотится где-то в горле.
Не знаю почему. Просто чувствую — здесь что-то не так.
Разрываю конверт. Внутри — фотография.
Я замираю.
Милана. И я.
Мы смеёмся. Сидим на крыше моего дома в Питере. В руках — банки с дешёвым пивом. Я тогда красила волосы в розовый. Милана дразнила меня «фламинго».
Хороший был день. Последний хороший день.
Переворачиваю фото.
На обратной стороне — надпись. Чёрной ручкой, печатными буквами.
«БЕГИ. ИЛИ ЭТОТ ГОРОД ТЕБЯ УБЬЁТ.»
Пальцы леденеют. Фотография выпадает из рук, падает на пол.
Я смотрю на неё. На нашу улыбку. На слова, которые кричат с обратной стороны.
Кто это сделал?
Как они узнали про Милану?
И что, чёрт возьми, это значит?
Телефон вибрирует.
Даша.
Я беру трубку. Голос у неё странный. Напряжённый.
— Аврора? Ты дома?
— Да. Что случилось?
— Фух. Я волновалась.
— Даша, говори.
Пауза. Долгая. Слишком долгая.
— У меня новости, — говорит она. Голос дрожит. — Кажется, у нас в городе завелся маньяк. Парня из нашего лицея нашли мёртвым.