Держи дистанцию, ублюдок.

Я не просыпалась с мыслью устроить катастрофу.
Но, видимо, катастрофа проснулась с мыслями обо мне.

— Осторожнее, — бросаю через плечо, когда ледяная струя кофе проливается на край моего стола.
Она морщит нос, как будто я ей задолжала извинение.
— Прости, не заметила. Наверное, просто не ожидала увидеть тебя здесь... снова.
Улыбка — сладкая, как яд.

Я втягиваю воздух, считая до трёх.
Раз. Она вечно говорит свысока.
Два. Все вокруг делают вид, что не слышат.
Три. А я — не из тех, кто молчит.

— Ну да, — отвечаю, наклоняясь ближе, — твоя периферия, как обычно, работает только на отражения.

— Что?

— На зеркала, Миронова. Ты замечаешь только себя.

Тишина. А потом — гул.
Те, кто рядом, выдыхают.
Будто только что стали свидетелями смертельного трюка.
Миронова моргает, и я вижу, как её пальцы сжимают стакан с кофе.

И тут она улыбается.
Та самая улыбка, от которой когда-то хотелось смеяться, а теперь хочется выдрать себе глаза чайной ложкой, лишь бы не видеть.

— Ты всё ещё носишь это кольцо? —она кивает, глядя вниз. Туда, где тонкий серебряный обод блестит на моём пальце. — Мило. Для воспоминаний.

О, черт.
Она знала.
Это нельзя было произносить вслух.
Знала, что одно слово — и я превращусь в грёбаную гранату без предохранителя.

Воздух густеет. В груди всё сворачивается в тугой узел.
Не от злости.
От того, что не осталось слов, которыми можно было бы объяснить, почему это больно.

Когда-то я ей доверяла.
Свои мысли.
Свою боль.
Свои чертовы чувства.
И сейчас она ткнула в них — пальцем, с улыбкой, при всех.
Прямо в рану.
Без анестезии.

И всё это — мгновение, которое кажется вечностью.

Я моргаю.
Возвращаюсь в настоящий момент.
Она всё ещё улыбается.
Стоит прямо передо мной.
И я впервые понимаю, насколько мы разные.

— Милая Аврора, — бросает она, — Ты брошенка.

Что-то внутри меня — просто ломается.
Щелчок.

Мир на секунду становится белым.
Воздух плотный, будто пропитан током.

Если бы я могла промолчать, когда она вновь и вновь напоминала мне о том, что переспала с моим бывшим, — может, я бы и промолчала.
Может.
Но нет.
Она пошла дальше.
Куда не стоило.

Она коснулась того, чего не должна была.
Того, что жило глубоко внутри.
Что было слишком хрупким, чтобы выносить на свет.
Что я берегла, как тонкий фарфор.

И теперь — поздно.

Я почувствовала, как внутри всё сжимается.
Как будто в груди кто-то зажал моё сердце руками.
Всё, что я пыталась держать под контролем — злость, сарказм, холодный сарказм — рассыпается в прах.

Я вижу её усмешку, слышу её голос, и он становится эхом в пустой комнате моего сознания.
И это эхо несёт воспоминания, которые я пыталась спрятать даже от самой себя.
И на мгновение мир вокруг растворяется — шум коридора, шепот одноклассников, вспышки телефонов — всё исчезает.

И тогда я понимаю — промолчать невозможно.
Ни сейчас, ни когда-либо.

Руки двигаются быстрее мысли.
Я ощущаю каждый её шаг, каждое движение.
Вцепляюсь в её спаленные от краски волосы и
дёргаю.
С толком.
С чувством.
С расстановкой.

Её глаза расширяются.
Губы приоткрываются, словно пытаясь сказать что-то, но не успевают.
Толпа замирает.

И тут — хруст. Тонкий, но конкретный.
Я не знаю шея это, или сломалась её наглая уверенность — но звук сладкий.

Плевать.
Главное, не мой маникюр.

Она взвизгивает.
Не громко, не отчаянно — жалко.
Как кошка, на которую наступили.
Пытается вырваться, но не может.

Телефоны поднимаются. Вспышки мелькают. Смех и шёпот сливаются в один громкий фон.

И в этой паузе, когда кажется, что время остановилось, я понимаю: контроль в моих руках — не через силу, а через весь накал эмоций, которые я держала внутри.

Слишком, мать вашу, поздно.

— Романова! Что вы себе позволяете?!

Голос Эммы Витальевны режет воздух, как лезвие.
Толпа вздрагивает, кто-то нервно смеётся, кто-то снимает.

Я моргаю. Раз. Два.
Реальность возвращается рывком.

Всё вокруг снова становится чётким.
Я медленно разжимаю пальцы.
Вот же ж... прекрасно.
Просто идеально.

— Эта чокнутая мне сломала шею, — Миронова визжит, пытается выдавить из себя хоть каплю слез на публику.
Браво.

— Если бы я тебе ее сломала — ты бы здесь не стояла.

Нет, Ну правда.

— Тихо! — Эмма Витальевна кричит, — Миронова, в медпункт. Романова, за мной.
Остальные — расходимся. Шоу окончено.

И я понимаю: всё, цирк переехал в кабинет директора.

Кабинет директрисы находился на втором этаже, в конце коридора, где пахло хлоркой, как в морге.
Я открыла дверь — и сразу почувствовала, как воздух в кабинете стал тяжелее.
У директрисы, Валентины Ивановны, был фирменный взгляд, от которого вянули даже искусственные цветы на подоконнике. Она сидела за массивным деревянным столом, который, кажется, служит тут с самого основания этой школы. На ней был строгий пиджак, очки на цепочке, и выражение лица, будто она только что прочла весь список грехов человечества — и все в нем были мои.

— Садись, — велела она.

Я села на край стула, как на допросе. Мысленно уже готовясь ко всему, что она скажет.

— Хочешь рассказать, что произошло ? — ее голос звучал спокойно, но в нем чувствовалось напряжение, как перед бурей.

— А что именно Вас интересует ?

Она нахмурилась, сняла очки, потерла переносицу.
Классика.

— Аврора , — повисла короткая пауза, — Катю отправили в медпункт. Вряд ли у неё все так серьезно, но ты же понимаешь... как это выглядит. Её родители уже в курсе. Скоро они будут здесь. А дальше нам придется принять меры. Ты это понимаешь?

Конечно я все понимаю.
Прекрасно.
Четко.
До каждой мерзкой детали.

Родители Мироновой из тех, кто сначала разнесет все в щепки, а потом спросит «А что вообще случилось ?»
Они не оставят все просто так. Не потому что любят дочку — а потому что репутация важнее всего. Она для них невинная и светлая «я-сама-сделала-пирог-на-выпускной». А то, что она трахается с чужими парнями в кабинках туалета клуба под травкой — ну, об этом мы, конечно же, скромно промолчим. Это ведь не на людях было.
А вот пару вырванных клоков волос — это уже скандал.

Я кивнула.
— Да, Валентина Ивановна. Я все понимаю.

Она вскинула брови, как будто ждала чего-то большего. Может, раскаяния? Может, театральных слёз?

— Хорошо, тогда зачем ты на неё напала?

Я пожала плечами.
— Эмоции.

— Послушай, Аврора. Ты умная девочка. С характером. Но ты не на улице — ты в школе. И здесь есть свои правила.

Я сдержала смешок.
— Простите, но она первая назвала меня «брошенкой». Прямо в лицо. На перемене. При всех.

— Ты ударила её, Аврора.

— Ага. Левый хук, между прочем, почти по классике. Можно зачесть как спортивное достижение.

Директриса вздохнула так, будто я лично испортила ей карьеру.

— Ты должна быть выше этого. Не опускаться до чужой грязи, — произнесла Валентина Ивановна, аккуратно складывая руки на столе, как будто читала морали на собраниях кружка по вышиванию, — ты понимаешь, что такое поведение не допустимо?

— А то, что сделала она, допустимо? Напомните, в каком пункте уставы школы написано «можно трахаться с парнем подруги, пока никто не видит?»

Она резко встала.

— Хватит! Это не подворотня! Это школа!

Пауза. Тяжелая. Официальная. Почти театральная.

— Ты отчислена.
                                         ***

Дима — не то чтобы светило интеллекта.
Бицепсы у него явно весили больше, чем мозги.
Но мозгов ему хватило ровно на одно: залезть в постель к моей подруге.
Аплодисменты, дамы и господа.

Смешно. Почему-то именно эти мысли пришли в голову, когда меня официально уведомили, что я больше не ученица этой школы.

Протокольная комиссия — три человека в скучных пиджаках, как будто вырезанных из серого картона. Протокол зачитан. Подписи поставлены. Бумага выдана.

Я взяла свою бумажку — такой себе билет на свободу — и пошла к двери, но обернулась напоследок.

— Знаете, мне всегда казалось, что школа должна учить думать. Но, видимо, это только если мысли удобные, да ?

Один из членов комиссии подавился смешком. Быстро поправил очки и сделал вид, что это был кашель.
Ну да, «кашель». Даже им скучно играть в эту фарсу.

Валентина Ивановна молчала. Она знала, что я была права. Просто в её методичке не было инструкции, как обращаться с теми, кто не склоняется и не умолкает по команде.

                                        ***

За этот месяц я ни разу не сидела на подоконнике, обнимая кружку с какао и страдая под «грустные треки для сломанных девочек»
Не сжигала совместные фотки с кривыми сердечками и подписями вроде «навсегда»
Я вообще удивительно спокойно переживала личную драму — без слёз, соплей и ванильных цитат в сторис. Не как «все нормальные девчонки». А как я.

За этот месяц моя жизнь скрутилась в узел, пару раз хлопнулась об реальность и решила перезапуститься с новой локацией.

Мама наконец-то решила согласиться на то самое предложение , что ей давно делали — должность в солидной московской фирме.
Раньше она всё тянула, вздыхала в стиле
«ну как же мы уедем из Питера, тут же вся жизнь»

Да, конечно. «Вся жизнь» — это вечный дождь и соседка, которая третий год слушает Радио Шансон на громкости апокалипсиса.
Прямо мечта, а не жизнь.

Но стоило мне вылететь из школы — с фанфарами, допросом у директора и зрителями в коридоре — и, вдруг, о чудо, жизнь в Питере закончилась сама собой.

И вот, наконец, это день настал.
Коробки запечатаны. Мама мечется по квартире, лихорадочно ищет документы и при этом обвиняет в их пропаже всех, включая меня и кота.
Я ищу свои наушники — без них этот переезд звучит как паническая атака в прямом эфире.
Барсик в микроволновке.
Каждый спасается как умеет.

Каждый картонный ящик казался гробом для моего питерского прошлого.
В один сложила одежду, в другой — школьные тетради, но резко опомнилась и поняла, что они мне уже не к чему, а третий подписала «не трогать»

Мама спросила:
— Что там?

— Мои моральные принципы. Пусть пылятся.

Москва встретила нас, как хостес в пафосном ресторане: улыбка — дежурная, отношения — холодное, счёт завышен.
Новая квартира была... ну, скажем так, «жильё со вкусом IKEA и запахом нового пластика».
Всё чисто, ровно, функционально — и абсолютно без души.

Так прошел ещё один месяц моей жизни — только теперь в Москве.

За это время мы подали документы в школу, и пока вся эта бумажная волокита шла своим чередом, я оставалась дома, погружённая в ежедневный марафон «кофе — перекус — сериал — философия о смысле жизни».
Даже пыталась приручить Барсика, но коты плохо поддаются дрессировки.

Хорошая новость: меня приняли и уже со следующей недели я могла ходить в школу.

Город постепенно переставал казаться чужим, но всё еще держал нотку холодного интереса.

***
После похода в магазин дверь квартиры захлопнулась за мной так громко, что даже шкаф вздрогнул.

Кинула сумку в коридоре. Она предательски шмякнулась рядом с кошачьим лотком. Отлично. Даже сумка теперь в дерьме. Символично.

На кухне, как всегда, всё стабильно: чайник с облупленной ручкой, магнитик «Сочи 2009», который мама прихватила с собой из Питера на память, и записка, висевшая тут с самого утра :
«Разогрей себе что-нибудь, буду поздно»

Ну да. Себя. В микроволновке. В режиме «Пепел»

Я включила чайник, просто чтобы хоть что-то шумело. Хоть кто-то, кроме моих мыслей.

Постояла. Посмотрела в окно. Темно. Дождь немного капает.

В какой-то момент я поняла, что если ещё минуту останусь на месте — взорвусь. Превращусь в мебель. Табуретку с характером.

Так что я просто вышла.

Я иду без маршрута. Без какой - либо цели. Это лучше, чем сидеть дома и слушать, как твои мысли разрывают тебя на части. Это всё равно что медленно сойти с ума.
Шагаю вдоль реки, пока не выхожу на мост.
Огни фар отражаются в воде, машины пролетают мимо, будто спешат в какое-то другое измерение.
Я уже собираюсь пойти дальше, но замечаю деталь, которая не вписывается.

На перилах, ближе к центру моста, венок.
Не букет. Не свеча. Целый, чёртов, венок.

«Помним. Любим. Скорбим.»

Я замечаю ещё одну надпись. Мелкую, от руки.
«Прости, брат. Я не успел.
— В»
Живое. Душераздирающее.
Нет, мёртвое.

Я замираю.
Кто-то умер. Кто-то чувствует вину. Кто-то до сих пор сюда ходит.

Оглядываюсь. Люди идут мимо, не обращая внимания. Для них — просто венок.
Для кого-то — точка невозврата.

Я не помню, сколько ещё бродила по улицам.
Сколько сворачивала не туда.
Сколько раз переходила дорогу на красный, просто потому что не смотрела.
Не помню, как оказалась у своего подъезда.
Как поднялась по лестнице.
Как закрыла дверь.
Как упала лицом в подушку.
Тело выключилось само. Голова — нет.
Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться — мокрые буквы перед глазами.

«Прости, брат. Я не успел»

Я тоже когда-то опоздала.
Только я — не признаюсь.