Эпилог
покосились, но цифры на них всё ещё были видны чётко.
Две простых каменных плиты рядом — вот и всё, что осталось от знаменитого «Двойного чёрного», когда-то державшего в ужасе весь криминальный мир Японии. На каждой — только дата смерти, потому что даты рождения Дазая и Накахары установить так и не удалось.
Дазай Осаму. Одиннадцатое апреля две тысячи четырнадцатого года.
Накахара Чуя. Одиннадцатое апреля две тысячи четырнадцатого года.
Пятнадцать часов двадцать четыре минуты — точное время смерти из отчёта въелось в память, и ничем его оттуда было не вытравить.
Постояв рядом, Ода положил ладонь на надгробие с именем Дазая Осаму — и застыл в замешательстве, не понимая, что следует говорить. Сказать человеку, которого не знал, Оде было нечего, и потому он, запахнув плащ плотнее, отправился восвояси, дав себе обещание никогда больше сюда не приходить.
Усевшись на лавочку в парке, он долго курил, перебирая в памяти детали этой истории. Почему-то, несмотря на все прошедшие годы он никак не мог забыть — ничего. Ни единого слова, ни единой фотографии. И никак не мог он забыть того, с какой силой Накахара Чуя в последний миг своей жизни сжимал в руке руку Дазая Осаму…
И лицо Накахары — бледное и прекрасное, в обрамлении рыжих кудрей — с тех пор часто мерещилось ему в толпе. И тогда Ода, куда бы ни шёл, останавливался, оглядывался, искал его, искал, искал, нелогично надеясь, что, возможно…
Но нет. Конечно, нет. Он видел отчёты экспертов и лично подписывал документы о том, чтобы Накахару и Дазая кремировали за счёт государства, потому что никаких родственников ни у того, ни у другого не нашлось.
Возможно, именно поэтому они друг друга и встретили — одинокие и свободные, слишком красивые и жестокие, чтобы быть с кем-то другим. Возможно, их связывало нечто гораздо более глубокое, чем одно безумие на двоих.
Возможно, в своей странной обречённой философии они были правы.
Возможно…
Но этого он уже никогда не узнает.
Ода выбросил окурок в урну и, поднявшись на ноги, покинул опустевший парк.
Конец