4 Часть
На какое-то время они пропали из поля зрения полиции вообще. — Ода глотнул остывший кофе, поморщился и вылил его в цветок. Наоми его убьёт. Щелчком выбил из пачки сигарету и закурил. — Около года — никаких новых инцидентов. Были похожие по почерку убийства, но исполнителей мы ловили быстро, потому что, в отличие от «Двойного чёрного», вещественных доказательств они оставляли немерено.
— И где они были этот год? — Накаджима тоже хлебнул кофе и тоже поморщился, но, в отличие от Оды, не стал осквернять цветы, а просто поставил чашку обратно на стол.
— Понятия не имею, — пожал плечами Ода. — Может быть, залегли на дно, может, гастролировали на материке, может, решили отдохнуть и отправились в кругосветное путешествие. — Он усмехнулся. — Я бы не удивился, учитывая, что денег за свою работу они заработали столько, что и за три жизни не потратить.
Америка. 2013. Апрель и потом...
— Знаешь, Чуя, когда я говорил, что хочу прокатиться с ветерком, то не планировал уносить ноги от американской полиции!
Дазай выкрикивает это с безбашенным, оголтелым весельем, пока они, лавируя в потоке машин и кроя матом всех криворуких водителей, несутся по Вест-Сайд-Хайвэй в авангарде кортежа полицейских автомобилей. Дазай не сомневается, что Чуя их обставит — они не для того приехали в Штаты, чтобы в первый же день пребывания в Нью-Йорке загреметь за решётку.
Они отрываются от погони уже в Бруклине, бросают арендованную на левые документы тачку в какой-то подворотне и, задыхаясь от смеха и азарта, бегут, петляя дворами, до тех пор, пока у Дазая не начинает гореть в груди. Чуя, кажется, ещё полон сил, но руку Дазая не выпускает и приваливается к кирпичной стене рядом с ним.
— Я в последний раз от копов бегал в тринадцать. — Он смеётся и вытирает вспотевший лоб о плечо Дазая. — Когда спёр телефон из-под носа у одного ротозея.
— Убежал? — интересуется Дазай, переводя дыхание.
— Ага. — Чуя с ностальгической улыбкой разглядывает небо над головой, прослеживает глазами полёт птиц, и Дазай обнаруживает, что не может оторвать от него взгляд. — Я всегда быстро бегал, хрен бы кто меня догнал, особенно те кретины с пивными животами.
Дазай смеётся, крепче сжимая его руку в своей.
И понимает, что ему хорошо.
Хорошо.
Невероятно.
Америка распахивает перед ними свои объятия, как перед каждым, у кого достаточно дерзости бросить вызов её знаменитой мечте и предложить свою небанальную альтернативу. Её не назовёшь радушной хозяйкой, она приветлива лишь к тем, кому есть, что предложить взамен, но, по мнению Дазая, это единственно верный подход к жизни.
Он знает, что за всё рано или поздно придётся расплачиваться. Не сейчас, так потом — в том числе, и за мимолётное счастье. Но пока никто не предъявил счёт, Дазай предпочитает думать, что ему он окажется по карману.
Они останавливаются в отелях, снимают квартиры, меняют машины и с каждым днём становятся все ближе. Они занимаются любовью, гуляют, разговаривают, а порой и просто молчат, сидя перед камином и глядя на пляшущие языки пламени или вглядываясь в туманный предрассветный горизонт на пустынном пляже, пока холодный ветер забирается под просторную рубашку, лаская разгорячённую недавней близостью кожу.
Потребность в искренности появляется не сразу, но со временем становится просто невыносимой. С Дазаем такое впервые, но он, наверное, просто очень устал молчать, так что в один из вечеров в Филадельфии сам рассказывает Чуе всё. О том, кто он есть. О том, почему стал тем, кто он есть. Чуя слушает внимательно, не перебивая и не осуждая, и в его глазах Дазай видит безмолвный ответ, на который втайне надеялся, но никогда не решился бы просить о нём сам.
Я с тобой, кем бы ты ни был.
— Почему ты хотел покончить с собой? — спрашивает Чуя, и похоже, это единственное из рассказа Дазая, что его действительно волнует. Всё остальное он воспринимает как должное.
— Я не то чтобы хотел. — Дазай качает головой, хмурится, пытаясь сформулировать правильно, и Чуя мягко сжимает его пальцы в своих в жесте ободрения и поддержки. — Я просто не видел перед собой выхода. Меня никогда и ничто не держало в жизни. Я всегда смотрел на неё как будто со стороны. Я никогда не понимал, зачем вообще живут люди, за что цепляются, почему стремятся к чему бы то ни было... Для меня жизнь всегда была какой-то абстракцией, я не видел в ней смысла. Думал, может быть, в смерти найду хоть какой-то смысл. Я и сейчас об этом думаю иногда. — Дазай пожимает плечами, и Чуя ревниво вскидывает брови — похоже, он всерьёз считает смерть своей соперницей. Не зря, пожалуй, считает. — Но уже реже, по привычке, скорее.
Чуя придвигается ближе и касается губами его губ. В ярких отблесках пламени его глаза блестят алым потусторонним светом, а волосы кажутся снопом огня.
— Не думай об этом, пока ты со мной, — шепчет он, и Дазай действительно перестаёт думать.
Зияющая дыра в его душе никогда не будет заполнена до конца, но присутствие Чуи помогает чувствовать себя не таким одиноким, не таким потерянным и пустым.
— Моих родителей убили по приказу босса Портовой мафии, — говорит Чуя в Новом Орлеане, уткнувшись лбом в плечо Дазая.
Дазай крепче прижимает его к себе и касается губами виска.
— Они были лучшими в Йокогаме осведомителями мафии, но, как оказалось, работали ещё и на полицию. — Чуя неловко ведёт плечами и добавляет совсем тихо: — После этого я остался один.
— Почему они не убили тебя?
— Я сбежал. Меня искали, но я всегда был везучим сукиным сыном, этого не отнять.
Чуя рассказывает сам: о том, как выжил на улице и учился всему, что умеет сейчас; о первых кражах и счастливых случайностях; о хороших людях, попадавшихся на его пути слишком редко, чтобы считать это нормой; о том, как в двенадцать едва не угодил в руки педофила, но в итоге убил его сам; о том, как в тринадцать собрал свою банду, которая на какое-то время стала его новой семьёй; о том, как человек, которого считал другом, предал его, сдав боссу Портовой мафии — тот, как оказалось, всё это время искал Чую, чтобы убить, и вновь лишь везение помогло ему избежать смерти.
Дазай слушает, не перебивая, и в его голове начинает формироваться план.
Он рассказывает о нём в Гринсборо, в одном из бесчисленных уютных кафе, грея руки о чашку с капучино, пока за окном льёт как из ведра.
В Атланте Чуя соглашается, и Дазай чувствует себя так, будто принял самое важное решение в жизни.
Во Флориде, Иллинойсе, Техасе, Вайоминге и Айдахо они больше не разговаривают об этом. В Джексонвилле они покупают не новый, но крепкий бьюик и на нём добираются до Майами. Они ловят волну в Мексиканском заливе и выгребают из кроссовок песок Большого Каньона, встречают рассвет на западном побережье и срывают джек-пот в Белладжио, пьют кофе в уличных кафе Сан-Франциско и целуются до одурения на берегу Тихого океана. Хэллоуин, Марди Гра, «Ночь Дьявола», Рождество, Lollapalooza, автошоу, дороги, мотели, клубы, города — всё сливается в одну нескончаемую круговерть, в которой неизменным остается лишь одно.
Чуя.
Его улыбка, его тепло, его смех, его едкие замечания, его сладкие стоны, его прохладные пальцы, крепко переплетённые с пальцами Дазая. Его чувства, искренние, настоящие, которые бьют ключом и которыми Дазай никак не может насытиться. Он дышит Чуей и позволяет ему чувствовать за двоих. Вряд ли он выбрал бы себе такую жизнь сам, если бы должен был выбирать, но с лёгкостью передал это право Чуе, и тот с такой же лёгкостью принял этот подарок.
Дазай откуда-то знает, что такое в его жизни больше не повторится.
Дубай. 2014. Февраль
Когда у твоих ног весь мир, трудно понять, чего на самом деле хочешь.
Если при этом ты молод, богат и свободен — почти нереально.
— Дазай.
— Что, Чуя?
— Почему ты меня не убил тогда?
— Не знаю... Не захотел.
— Ты же понимаешь, что это не ответ?
— Всё зависит от того, что именно ты хочешь услышать.
Чуя поворачивается к нему и долгим внимательным взглядом смотрит прямо в глаза. Порывистый ветер рвёт с его плеч небрежно накинутый плащ, шляпа давно улетела в пропасть. Под ногами и вокруг — целый океан облаков, из которого, как какие-нибудь фантастические чудовища или механизмы инопланетян, торчат шпили и вершины высоток. Солнце слепит глаза, и дыхание перехватывает, но наверное, так и должен чувствовать себя человек, оказавшийся на вершине мира.
С крыши Принцесс Тауэр открывается такой вид, что не описать словами, но Дазай смотрит только на Чую. Смотрит — и не может оторваться.
— Иди сюда. — Он тянет Чую за руку и подводит к самому краю. Наверно, это было бы красиво — умереть здесь.
Но Дазай знает, как сильно Чуя любит жизнь. Он сам — её лучшее воплощение: настоящий, прямой, искренний, с горячим бесхитростным сердцем, которое Дазай поклялся себе беречь.
— Интересно, долго ли лететь? — Чуя осторожно наклоняется, чтобы посмотреть вниз, но из-за затянувшего город предрассветного тумана не видно земли.
— Если ты предложишь проверить, не уверен, что смогу отказать. — Дазай притягивает его к себе, зарывается лицом в волосы на затылке, и Чуя запрокидывает голову, упираясь макушкой ему в грудь. Он улыбается — шало и безмятежно, как и всегда, когда собирается сказать какую-то несуразную, невероятно важную глупость.
— Скажи, что любишь меня, Дазай. Я хочу это услышать.
«Даже если это неправда», — заканчивает Дазай про себя.
И вдруг понимает, что хочет сказать это так, чтобы Чуя ему поверил. Слова рвутся с губ, тёплые, нежные, настоящие — и Дазай хочет в них верить сам.
Он тянется к Чуе, целует его в губы, а ветер треплет и спутывает их волосы.
— Я люблю тебя, — говорит Дазай, и Чуя улыбается — шало и безмятежно, как и всегда, когда слышит от него что-то искреннее.
Среда, пять утра, а губы Чуи холодные и горчат от литров крепкого кофе.
Я в самом деле люблю тебя.