2 Часть
— Многие факты стали известны уже на финальном этапе расследования. — Ода потёр лоб рукой и поморщился, вспоминая беспокойные дни и бессонные ночи — он фактически жил в участке, пока шла работа над этим делом. — Какие-то — в результате целенаправленной проверки информации, какие-то — по чистой случайности. Например, мы точно знаем, что Акинари-гуми, на тот момент крупнейший клан якудза в стране, заказал Дазаю Накахару. Но по какой-то причине Дазай его не убил. Хотя мог, и не единожды. Вместо этого они вдвоём за одну ночь перебили всю верхушку организации, включая босса и исполнительный комитет.
— «Бойня в Аракаве»? — понимающе уточнил Накаджима. — Это ведь она была?
— Именно.
Ода замолк, задумчиво глядя в окно на начинающее темнеть небо. Нахмурился, потирая подбородок, и вытащил из пачки новую сигарету. Это, как он всегда считал, и было переломным моментом в истории «Двойного чёрного» — моментом, после которого Дазай и Накахара стали напарниками.
Ода действительно многое выяснил впоследствии: то, что Накахара долгое время являлся штатным киллером Акинари-гуми, но в один прекрасный момент предал их, позарившись на гонорары не привязанных к клану наёмников. А может быть, и по другой причине, но эта версия всегда была основной. Несмотря на то, что особняк Уэды Акинари сгорел практически дотла, Оде и его команде удалось установить, что во время пожара внутри находилось не меньше тридцати пяти человек, и на момент возгорания все они были мертвы — от огнестрела и ножевых.
Но никто из детективов, занимавшихся этим делом, включая Оду и Анго, так и не смог понять, что же заставило Дазая Осаму, хладнокровного и безжалостного профессионала, отказаться от щедрого вознаграждения и вместо цели убрать заказчика.
На пару с целью — Чуей Накахарой.
— Ода-сан? — окликнул его Накаджима.
Ода вздрогнул — похоже, опять слишком глубоко погрузился в воспоминания.
— Что?
— Но почему Дазай не убил Накахару? — спросил Накаджима, словно прочитав его мысли. — Что-то ведь ему помешало?
Ода пожал плечами.
— Я не знаю. Может быть, на тот момент ему это было невыгодно. Может быть, он планировал что-то крупное. Трудно сказать. Да это уже и не имеет значения.
Ода не стал озвучивать свою главную догадку.
О том, что Дазай Осаму не убил Чую Накахару, потому что не хотел его убивать.
Токио. 2012. Декабрь
Перешагнув через лежащее на пороге грузное тело Уэды Акинари, Дазай брезгливо вытирает испачканную туфлю о его рубашку. Багровые разводы на белой ткани — одно из его любимых зрелищ. Крови вокруг очень много, лужа растеклась до самой лестницы — Чуя, на вкус Дазая, слегка перестарался, с азартом потроша своего бывшего босса, как тушу свиньи перед продажей. Визжал господин Акинари уж точно как свинья.
Дазай отпинывает попавшуюся под ногу диванную подушку и уверенно идёт через весь кабинет. Он никогда особо не интересовался живописью, но сейчас его больше всего прочего занимает покосившаяся картина на противоположной стене. Какой-то невразумительный пейзаж — Дазай нарисовал бы лучше. Сущая безвкусица, но чего ещё ожидать от зажравшегося наркобарона. Не того ведь, что он будет разбираться в искусстве.
Дазай швыряет картину в сторону и пару секунд разглядывает металлическую блестящую дверцу сейфа. Не слишком оригинально и совершенно не надёжно, но кое-кто самоуверенно считал, что его дом — его крепость, приглашая сюда Дазая и торгуясь с ним о цене за голову Чуи Накахары.
Сейчас этот высокомерный ублюдок лежит в луже крови со вспоротым брюхом — как и три десятка его бизнес-партнёров и телохранителей, которым не повезло оказаться на пути Чуи Накахары, когда он вернулся взыскать долги по старым счетам.
Замок щёлкает, дверца сейфа отворяется с тихим скрипом. Цифровой код верен, конечно. В этом Дазай не сомневался — на пороге смерти всем становится плевать на материальное. Он выгребает содержимое сейфа в заранее приготовленный плотный мешок и идёт наверх, в относительно свободную от трупов бильярдную.
Когда они застали этих мудаков врасплох, те распивали коньяк в кальянной на втором этаже. Большинство в этой кальянной и осталось.
В воздухе витает ни с чем не сравнимый, жёсткий, восхитительный запах свежей крови. Оставив мешок с деньгами на пороге бильярдной, Дазай приваливается плечом к косяку двери и пару минут любуется открывшейся его глазам картиной.
Посмотреть и правда есть на что.
Чуя полулежит на бильярдном столе, опираясь на локти и закинув ногу на ногу. Кроме измочаленной и залитой вином белой рубашки, застёгнутой на одну пуговицу и сползшей с плеча, на нём ровным счётом ничего нет. Он курит в потолок, запрокидывая голову и оголяя длинную шею — чёрный кожаный чокер перечёркивает светлую кожу, и кажется, будто у него перерезано горло. Рядом на столе — початая бутылка вина, к которой Чуя то и дело прикладывается, проливая половину на себя и витиевато матерясь.
Он такой красивый, соблазнительный и порочный, что у Дазая встаёт от одного только взгляда на него, а предвкушение близости отключает последние ограничители.
Он смотрит на Чую и понимает, что пропал к чертям, с потрохами.
Дазай понимает, что уже обожает его.
— Эй, Дазай, — слегка растягивая гласные, зовёт Чуя. — Опять свалишь и даже доброго утра мне не пожелаешь, скотина?
— Посмотрим, как будешь себя вести, — усмехается Дазай, направляясь к нему. На ходу расстёгивает рубашку и роняет её на пол, щёлкает пряжкой ремня. Он хочет Чую так сильно, как будто это его последнее желание перед казнью.
— Охуел? — Чуя выдыхает дым и облизывает красные зацелованные губы, наблюдая за ним. Его глаза блестят ослепительно ярко, они уже не голубые, а синие, а взгляд почти невменяемый — и Дазай догадывается, почему.
Чуя не любит отказывать себе в удовольствиях — особенно если они запретные.
— Когда я уходил, он был цел. — Дазай многозначительно косится на небрежно разорванный прозрачный пакет. Кокаин из него рассыпан по зелёному сукну, рядом валяется несколько свёрнутых в трубочку крупных купюр. Вкупе с полной пепельницей окурков, двумя береттами и ополовиненной бутылкой «Романе Конти» — тот ещё криминальный натюрморт.
Они застали Акинари прямо в разгар сделки, на этапе дегустации, и можно только догадываться, какой куш тот планировал сорвать. Товар отличный — колумбийский, чистый, не какая-то разбавленная плебейская хрень, почти триста евро за грамм. Неудивительно, что Чуя не удержался. Навскидку в этом пакете миллиона полтора, и такими же в кабинете Акинари под завязку забито несколько ящиков.
— Не будь занудой, Дазай. — Чуя, придвинувшись к краю стола, свешивает с него голые ноги. Дазай расстёгивает последнюю пуговицу на его рубашке, разводит полы в стороны и любуется его телом. Сегодня на нём прибавилось шрамов, но менее желанным оно от этого не стало.
Всё совсем наоборот.
Он берёт Чую за подбородок и целует — глубоко, развязно и возбуждающе. Чуя моментально подхватывает игру — обнимает, обхватывает ногами за талию, вжимается, трётся бёдрами. Дазай чувствует твёрдый член, прижимающийся к его животу, ласкает его ладонью и улыбается в поцелуй:
— Я смотрю, ты без меня тут времени не терял, да?
— Тебя не дождёшься. Всё самому приходится делать. — Чуя ухмыляется и тихо стонет, подставляясь под прикосновения, но в глубине его глаз плещется тьма — опасная, тяжёлая и бездонная, тьма, которой в глазах обычных людей не найти. Это то, что объединяет их, то, что когда-то стало решающим — ведь такую же тьму Дазай видит в зеркале каждый чёртов раз.
«Я знаю, кто ты есть», — говорит Дазай Чуе мысленно, разглядывая его лицо — мелкие царапины, припухшие губы, бешеный, поплывший от кайфа и похоти взгляд.
«Мне нравится то, кто ты есть».
— Давай, попробуй. — Чуя, улыбаясь, как змей-искуситель, отодвигается, ведёт плечами, и рубашка окончательно соскальзывает с них, повисая на локтях.
Дазай смотрит ему в глаза, и Чуя ухмыляется шире.
— Если я кончу от твоего взгляда, ты сам виноват, — лениво сообщает он, рассыпая на своём бедре кокаин. Выравнивает края дорожки чьей-то кредиткой, смахивает лишнее и приглашающе кивает Дазаю.
В последний раз Дазай баловался веществами в шестнадцать, и то в порядке эксперимента — искал смысл жизни, вот только так и не нашёл.
Сегодня он не хочет искать смысл. Сегодня им можно просто ни в чём себе не отказывать — особенно когда под взглядом Чуи так предвкушающе покалывает кожу и сладко тянет внизу живота. Дазай скользит губами и языком по внутренней стороне его бёдер, целует горячую упругую кожу, заставляя шире развести ноги. Чуя вкладывает ему в ладонь скрученную купюру, и Дазай втягивает дорожку носом, запрокидывает голову, щурясь от яркого света люстр. Надо бы приглушить, но так ему больше нравится — напоказ, жёстко, откровенно.
Ждать эффекта просто нет сил — да Дазаю и не нужно, он привык ловить кайф от другого. Он толкает Чую в плечо — тот покорно распластывается на спине — прижимается губами к губам, слизывает привкус сигарет и вина, спускается поцелуями по его телу — по шее, груди, ласкает соски, кончиком языка очерчивает рёбра под светлой кожей в шрамах и кровоподтёках. Чуя устраивает руку на его затылке, подталкивает к своему члену. Дазай упирается ладонями в стол, прихватывает губами кожу на бедре, и Чуя резко выдыхает у него над головой, раздвигая ноги и подставляясь сильнее.
— Ну давай, Дазай, возьми его в рот, сукин ты сын, — шепчет он с жадным, будоражащим нетерпением, и от восторга Дазаю хочется смеяться в голос.
— Ты пьян, Чуя. — Он ухмыляется, широко облизывает член и обхватывает губами головку.
— Это никак не мешает тому, что ты меня хочешь. — Чуя часто, поверхностно дышит, перебирает его волосы и жёстко стискивает их в кулаке, когда Дазай пропускает член глубже в горло и сглатывает.
— Всегда, Чуя.
Каждую секунду этой грёбаной жизни.
… Они трахаются тут же, на бильярдном столе, и Чуя с такой страстью насаживается на член Дазая, будто хочет спаять их вместе, слиться воедино — и Дазай хочет этого тоже. Он крепко удерживает Чую за талию, неотрывно наблюдая за тем, как его ведёт всё сильнее, кусает губы, и осознание того, насколько сильно тебя хотят, бьёт по нервам наотмашь — ни с каким наркотическим приходом не сравнить.
Дазая никто и никогда так не хотел.
— Дазай, чёртов ублюдок, ненавижу тебя, ненавижу, боже, как же, блядь, мне с тобой хорошо! — безостановочным речитативом выдыхает Чуя, кончая ему в ладонь.
Дазай рвано смеётся, роняет его спиной на стол и, накрыв собой, жёстко и глубоко вбивается в его тело.
— Я знаю, солнце, знаю, — шепчет он в горящее малиновым ухо и наслаждается тем, как Чуя сжимается, обвивая его руками и ногами. — Мне с тобой тоже. Очень.
Безумно.
Он проживает собственный оргазм, как новую победу, оставляет на истерзанной шее не засосы даже — кровоподтёки, прижимает Чую к себе с такой силой, будто боится, что тот может исчезнуть в любой момент, целует опухшие сладкие губы, с которых в его адрес столько раз срывались проклятия, благословения и просьбы, что в какой-то момент Дазай просто перестал считать.
— Чтоб тебя, блядь, — выдыхает Чуя и откидывается головой на стол, в изнеможении закрывает глаза. — Я думал, ты меня нахрен пополам разорвёшь.
— Ещё скажи, что тебе не понравилось. — Дазай в приступе горячей безудержной нежности зализывает укусы и синяки, осторожно касается губами влажной кожи на ключицах, ввинчивается языком в ярёмную ямку, зажимает им бешено бьющийся на шее пульс, кончиками пальцев прослеживает старые и новые рубцы и шрамы.
— Даже если хотел бы, не смог, — расслабленно шепчет Чуя, подставляясь под ласки. Дазай вспоминает о том, что у них полно времени, и медленно и сладко целует его.
… Они покидают особняк на рассвете, разлив бензин по всему нижнему этажу, лестницам и бильярдной — там они оставили больше всего улик. Чуя щелчком выбрасывает окурок в бензиновую лужу под ногами, и очень скоро огонь охватывает весь дом. На часах полпятого утра, в радиусе полукилометра соседей нет, так что к тому моменту, когда нагрянут пожарные и копы, от особняка ничего не останется.
Наблюдая из окна автомобиля, как полыхает дом, Дазай не испытывает ничего, кроме удовлетворения