1 Часть
— Ода, подожди! — Анго нагнал его в коридоре и всучил какие-то папки. — Это тебе для отчёта. Постарайся закончить сегодня, ладно? А я пока подобью статистику по нераскрытым преступлениям. Шеф послезавтра отчитывается в Управлении, если не успеем всё привести в божеский вид, лучше сразу сеппуку сделать.
Ода кисло посмотрел на папки. Да чтобы разгрести всё это, ему дня три надо, не меньше. А ещё сам отчёт писать… Конец года, все попадают, всегда одно и то же.
Ода действительно любил свою работу, но порой даже любимого в жизни становится слишком много.
— Да, и кстати. — Анго вдруг ухмыльнулся почти ехидно, что было на него совершенно не похоже. — Это тоже твоё.
Ода проследил за его взглядом и обнаружил в общей приёмной невысокого светловолосого паренька в форме Полицейской академии и с рюкзаком в руках. Паренёк неловко топтался на месте, восторженно пялился на доску почёта (Ода и Анго там тоже были, как и все «звёзды» из отдела убийств) и украдкой поглядывал на Наоми — та, конечно, всё видела, но предпочитала не обращать внимания. Тоже как и всегда.
— Новенький? — обречённо уточнил Ода.
— Лучше — практикант. Накаджима Ацуши, без пяти минут выпускник Академии, молодой и рвущийся в бой. Всё, как ты любишь. — Анго весело сверкнул очками. — Танеда распорядился его тебе отрядить, как и всех прочих. Ты отлично управляешься с детьми.
— И что я с ним делать буду? — Ода красноречиво потряс папками. — У меня отчёт.
— Вот и пусть тебе поможет, — выкрутился Анго. — Зато пропустишь обязательную часть посвящения, в которой ты обычно рассказываешь, что работа в полиции — это не погони за плохими парнями и перестрелки в стиле Джеймса Бонда, а переписывание бумажек в основном.
Он ободряюще похлопал Оду по плечу и ушёл.
Ода безнадёжно покачал головой и окликнул паренька:
— Эй, Накаджима? — Тот встрепенулся, завертел головой, и Ода помахал ему. — Да-да, ты. Пошли со мной.
Он направился к своему кабинету, и Накаджима чуть ли не бегом припустил за ним следом.
— Моё имя Ода Сакуноске, можешь называть меня Ода-сан, я старший офицер полиции, и в данный момент я очень сильно занят. Так что ты, мягко говоря, не вовремя. Но мы поладим, если не будешь путаться под ногами, — объявил Ода, усаживаясь за стол. — Тебя ведь Ацуши зовут?
— Ага. — Накаджима неловко топтался на пороге и озирался по сторонам, видимо, в поисках второго стула. Ода вспомнил, что его ещё утром утащила Олкотт — она планировала весь день приводить в порядок архивные дела десятилетней давности, кому бы они были сейчас нужны.
— Погоди-ка секунду. — Ода поднялся и прошёл в кабинет Акутагавы — тот располагался как раз напротив, а его хозяин уже третий день носился по всему городу и утрясал вопросы с повышением, которое год выбивал и наконец выбил для него Танеда.
К слову, Акутагава тоже был учеником Оды, так что Ода чувствовал себя вполне вправе таскать из его кабинета что угодно.
— Садись, — сказал он Накаджиме и с грохотом поставил стул рядом со вторым столом, под завязку заваленным бумагами.
Накаджима опасливо покосился на эту импровизированную Фудзияму. Ода усмехнулся — опасался парень совсем не зря.
— Забудь обо всём, чему тебя учили в Академии, — без перехода заявил он, вновь устраиваясь за своим столом.
— Почему? — искренне удивился Накаджима, вешая потрёпанный рюкзак на спинку стула.
Ода подумал и решил, что лучше, чем у Анго, у него не получится сформулировать.
— Потому что работа в полиции — это не погони за плохими парнями и перестрелки в стиле Джеймса Бонда, а переписывание бумажек в основном, — процитировал он и приглашающе махнул рукой в сторону «Фудзиямы». — Со всем этим кошмаром нам с тобой нужно разобраться до полудня.
— А что здесь? — Накаджима взял первую попавшуюся папку сверху и прочитал: — «Дело номер две тысячи двести двадцать».
— На том столе — все дела об убийствах за последний год, по которым вынесены приговоры с реальными сроками заключения. Их нужно разложить в хронологическом порядке и унести в архив Луизе Олкотт, она дальше сама разгребёт.
— А разве у вас не электронное делопроизводство? — с нескрываемым ужасом спросил Накаджима.
Ода вздохнул и, покачав головой, приступил к работе.
И с этим тоже всё было как всегда.
К слову, переживал он совершенно зря: Накаджима оказался сообразительным и довольно расторопным, так что под конец рабочего дня Ода был вынужден признать, что в кои-то веки ему попался толковый новичок. Правда, слегка напрягало то, что Накаджима периодически пялился на него не то как на привидение, не то как на господа бога. За годы спокойной, не отмеченной громкими расследованиями службы Ода от такого внимания отвык. Давно ему не попадалось восторженных неофитов, пересмотревших замшелых новостных роликов в интернете.
С отчётами они провозились до позднего вечера. Ода торжественно доставил Накаджиму до общежития на служебной тойоте, будучи почти уверенным, что утром тот, как большинство его предшественников, отделается благовидным предлогом по телефону и вместо скучной практики останется дома спать.
Но он вновь ошибся: наутро Накаджима, невыспавшийся, но на удивление не растративший энтузиазма, заявился почти одновременно с ним и принялся за дело с таким рвением, что к обеду они разгребли всё даже с парой перерывов на кофе.
Впрочем, адская загруженность вовсе не мешала Накаджиме всё так же воровато коситься на него временами. Ода, безусловно, догадывался о причине такого внимания, но развивать тему не хотел. Когда-нибудь всё равно придётся, наверное, удовлетворить любопытство парня, но…
Ода действительно устал пересказывать эту историю всем подряд. И давно перестал считать её выдающейся — по его мнению, она таковой не была. Для самого Оды эта история так и осталась историей о людях, а не об их дерзких преступлениях (большая часть которых, как он всегда считал, так и осталась вне поля зрения полиции). Его коллеги и обыватели, впрочем, думали иначе — для них были важнее факты и события, чем личности отдельных участников этих самых событий.
Да и чёрт с ними всеми.
Ода вынырнул из своих мыслей и обнаружил, что его разглядывают с таким интересом, будто у него внезапно вырос хвост, а то и все девять. Накаджима, конечно, сразу отвёл взгляд, а вот Ода понял, что его самого это достало.
Он бухнул на стол последнюю папку и, в упор посмотрев на Накаджиму, спросил:
— Что?
Тот вытаращил глаза.
— Вы о чём, Ода-сан?
Прикидывался он, прямо скажем, хреново.
— Хватит уже на меня так пялиться, — раздражённо сказал Ода. — Я от твоих взглядов скоро воспламенюсь.
— А, вы об этом. — Накаджима замялся и потупился. — Извините. Я просто… Хотя нет, ничего.
Он уткнулся в бумаги с таким видом, будто обнаружил там нечто невероятно интересное — как минимум настолько же интересное, как то, о чём собирался спросить.
Ода вздохнул. Ох уж эти будущие великие детективы.
— Говори уже, — устало велел он. — То есть, задавай свой вопрос.
Накаджима покосился на него, закусив губу. Провел ладонью по свободной полке, стирая пыль, почесал в затылке и махнул рукой, будто бы решившись.
Ода усмехнулся. Этот ещё скромный. Все остальные с порога набрасывались с расспросами — что поделать, в Департаменте именно Ода всегда был главным спецом по адаптации новичков. И главной «достопримечательностью», раз уж на то пошло.
Вот только он с удовольствием променял бы все эти звания, должность и статус на скромную работу в архиве — что, конечно же, ему не светило.
— Я и правда спросить хотел. — Накаджима смущённо улыбнулся. — Это ведь вы вели дело «Двойного чёрного»?
Несмотря на то, что именно этого вопроса Ода и ожидал, он почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось — так сжимается, когда кто-нибудь неловким вопросом бередит старую рану, о которой давно забыл. Или думал, что забыл.
— Ну я, — кивнул он. — А что?
— Да нет, ничего, просто… — Накаджима неловко пожал плечами, — интересно очень. Про них столько писали и рассказывали, на всю страну гремело. У меня все газетные вырезки есть по этому делу, я из-за него и загорелся работой в полиции.
Ода невесело усмехнулся. И вот так всегда.
— Тоже захотел ловить плохих парней? — Он поднялся и, подойдя к окну, распахнул его, впуская в запылённое помещение свежий воздух.
— Ну… Да, наверное. — Накаджима присел на стул. — И приключений тоже. Ловить и сажать за решётку негодяев мне всегда хотелось. Обострённое чувство справедливости, как мне сказали. Особенно таких, как эти Дазай и Накахара, просто хрестоматийные примеры же.
Ода опёрся руками о подоконник, глядя на залитую зимним солнцем улицу. Утром неожиданно выпал снег, и весёлая детвора, визжа и хохоча, закидывала друг друга снежками, пока всё не растаяло. В воздухе витало ощущение праздника — как и всегда в преддверии Нового года и нескольких беззаботных дней в кругу семьи.
У Оды Сакуноске семьи не было. У него всегда была только работа.
Раньше Ода, пожалуй, сказал бы, что это неправильно. Но с некоторых пор он зарёкся рассуждать о том, что правильно, а что нет. Жизнь, как он убедился, оперирует совсем другими категориями.
Ода арестовал Дазая Осаму в середине весны, в самый разгар праздника Ханами. Детишки только-только пошли в школу, вокруг цвела сакура, и впору было радоваться и кутить по поводу повышения. Вот только кутить Оде так и не захотелось — ни в тот год, ни когда-либо после. С тех памятных дней почти шесть лет назад, когда самое сложное и неоднозначное дело в его карьере, наконец, было закрыто, он перестал любить середину весны.
Не таких ассоциаций, наверное, Накаджима ждёт от работы в полиции.
Ода криво усмехнулся и закурил.
— Хрестоматийные, — рассеянно повторил он, разглядывая плывущие по небу облака. Они свивались в причудливых не то драконов, не то котов, и, не давая себя разглядеть, вновь теряли внятные очертания.
В последние пару лет Ода часто ловил себя на ощущении, что время будто бы идёт всё быстрее.
— Но ведь правда же? — упрямо насупился Накаджима. — Профессиональные киллеры, один другого круче, не оставляют следов, никто не знает их в лицо, и ловят их в итоге по чистой случайности. Мы много таких задач в Академии решали, основанных на реальных делах. И только в паре случаев из десятка следователи, как вы, выходили на них в результате сложной цепочки верно принятых решений.
Ода поморщился. Вот что значит — грамотная пиар-кампания. Впрочем, упрекнуть пресс-службу полиции Департамента и правда было не в чем — они отлично знали своё дело и знали, где нужно приукрасить факты, а где и вовсе поставить их с ног на голову, чтобы в глазах общественности всё выглядело пристойно.
— Единственное, что мне непонятно, — продолжал рассуждать Накаджима, — так это то, почему они вообще стали сотрудничать. Обычно профессионалы такого класса не любят командную работу. Нам об этом тоже в Академии говорили, на спецкурсе по организованной преступности.
— «Двойной чёрный» всегда был исключением из правил, — пробормотал Ода, но осёкся, спохватившись — он ведь вообще не собирался об этом разговаривать.
— Ода-сан! — Накаджима даже на стуле подскочил. — Расскажите! Ну пожалуйста!
Ода потёр лоб рукой. Молодёжь...
— Не мучай парня, расскажи ты ему уже, — походя бросил залетевший в кабинет Анго. Сгрёб отчёты со стола и умчался.
Ода посмотрел на часы. До конца рабочего дня ещё уйма времени, а вести пропагандистскую работу среди молодняка, в конце концов, тоже его, пусть неофициальная, но обязанность...
Он покосился на Накаджиму — тот нетерпеливо ёрзал на стуле и, кажется, всерьёз вознамерился протереть дыру если не в нём, так у себя на штанах точно.
— Хочешь узнать, как всё было на самом деле? — грозно спросил Ода.
— Очень хочу! — воскликнул Накаджима, и его глаза засияли. — Я никому не разболтаю, клянусь, тайна следствия, я же всё понимаю!
Ода, не удержавшись, закатил глаза. Вот уж точно, святая простота. То, что Ода мог ему рассказать, и так — за исключением совсем уж деталей — на десять раз перемололи в СМИ, сделав из Дазая и Накахары настоящих исчадий ада. Хотя, в глазах нормальных людей именно такими они и были — наёмные убийцы, жестокие, хладнокровные, лишённые человеческих чувств.
И всё, вроде бы, так и есть — и про наёмных убийц, и про отсутствие жалости к жертвам, и про то, что справедливость всё-таки восторжествовала...
Но было ещё кое-что — то, до чего Ода дошёл сам, что он увидел и почувствовал, разглядел на самом дне тёмных глубоких глаз Дазая Осаму, то, что не было отражено ни в каких отчётах, то, о чём он никому не собирался рассказывать — ни тогда, ни сейчас, да вообще никогда.
Некоторые вещи должны оставаться лишь достоянием собственной памяти.
Впрочем, официальную версию он вполне мог изложить — хоть и не особо хотел. Но по решительному виду Накаджимы можно было сделать вывод, что теперь он точно не отстанет, особенно заручившись поддержкой Анго.
Ода вытащил из кармана пачку сигарет и проверил их количество — почти целая, должно хватить. Судя по всему, курить сегодня он будет много.
— Ладно. — Он распахнул окно пошире и включил кофеварку. — Так и быть. Только не встревай и не перебивай, понял?
Накаджима жестом изобразил, будто закрывает рот на замок и выбрасывает ключ.
Ода покачал головой — ребёнок он и есть ребёнок.
Кофеварка мирно шумела, за окном всеми красками цвёл яркий зимний день.
Ода, прищурившись, посмотрел на небо, проследил плывущую по нему гряду облаков и тряхнул головой, будто решившись. Достал из ящика стола две чашки, налил себе и Накаджиме кофе и присел на стул около окна. Помолчал, собираясь с мыслями. Закурил и, вновь бросив взгляд в окно, заговорил:
— Мы до сих пор не знаем наверняка, когда и где они встретились и почему решили работать вместе. Это, как ты верно заметил, совершенно не типичное поведение для киллеров, тем более для спецов их класса. Такие профессионалы, как правило, проворачивают дела в одиночку. — Ода придвинул поближе пепельницу и щёлкнул по сигарете, сбивая столбик пепла. — Оговорюсь сразу: в этом деле хватает пробелов и фактов, которые не стыкуются и противоречат друг другу. К примеру, одним из самых крупных дел, к которому они приложили руку, было массовое убийство в особняке босса якудза Уэды Акинари в две тысячи двенадцатом. «Бойня в Аракаве», как её назвали в СМИ. Но то, что к этому инциденту приложил руку именно «Двойной чёрный», я выяснил уже после того, как расследование перешло в финальную стадию. Более того: сопоставив некоторые факты по ходу следствия, я установил их связь с рядом дел, которые проходили через наше ведомство. Дазай и Накахара вряд ли были исполнителями этих преступлений, но могли стать источниками нужной нам информации. Однако точное число преступлений, совершённых ими собственноручно, установить так и не удалось. — Ода помолчал, покачивая рукой с сигаретой. — Я думаю, нам даже о половине неизвестно. Они ведь работали по всей стране и, как я подозреваю, далеко за её пределами тоже. — Он задумчиво затянулся и выпустил дым в окно. — Запомни, Ацуши, и навсегда прими к сведению: рано или поздно ты столкнёшься с загадкой, которую, как бы ты ни рыл носом землю, разгадать до конца так и не сможешь.
Осака. 2012. Апрель
— Эй, огонька не найдётся?
— Не курю, — бросает Дазай, не открывая глаз.
— Вот чёрт!
Дазай чувствует, как скамейка, на которой он сидит, прогибается, слышит шуршание одежды и вздыхает — напоказ, так, чтобы незваный гость понял, что ему тут не рады.
Ноль реакции.
Дазай открывает глаза и косится на нарушившего его покой идиота.
Идиот оказывается на удивление примечательным — яркие рыжие волосы, светлые злые глаза с застывшим во взгляде выражением превосходства, чётко очерченные красивые губы, лёгкий румянец на высоких скулах. Крутит в длинных пальцах сигарету, хищно озираясь по сторонам — видимо, в поисках человека с огнём. Одет не по жаркой погоде — в очевидно дорогой костюм с коротким жакетом и белой рубашкой. На голове — шляпа с короткими полями, на плечи наброшен тёмный плащ. И обувь — совершенно точно, это Джуниа Ватанабе, Дазай сам предпочитает именно этот бренд.
Интересно.
Дазай ловит себя на мысли, что изучает незнакомца с любопытством, ему, в общем-то, несвойственным. Обычно он смотрит на людей либо оценивающе — просчитывая, сколько они реально способны ему заплатить, — либо брезгливо — как правило, на трупы после того, как работа окончена.
Дазай не верит в сказки о том, что на сетчатке глаза жертвы может отпечататься лицо убийцы. Некоторые его коллеги по цеху до ужаса суеверны, но к нему это не относится. Дазай любит чувствовать страх своих жертв — и им в глаза перед контрольным выстрелом тоже любит заглядывать. Он и сам не знает, зачем. Возможно, надеется обнаружить в них что-то… настоящее? То, из-за чего они заслуживали бы жить?
Ещё ни разу не обнаружил. Кроме страха, там нет ничего — и Дазай знает, что это не страх смерти. Это страх неизвестности, ведь никто не знает, что случится, когда его душа переступит черту.
Дазай со смертью и неизвестностью давно на «ты» — неудивительно, учитывая его профессию. Он — их избранный, их любимец, и свобода ему не светит. Смерть и Неизвестность, как Дазай успел убедиться — две чёртовы собственницы, в его лице нашедшие одну на двоих любовь. И мучают собой они его именно так пристрастно и изощрённо, как мучают только самых любимых.
Наверное, это логично — Дазай не знает наверняка, ведь сам никогда никого не любил. С людьми, в отличие от тёмных метафизических сущностей, отношения у него не ладились никогда. Дазай не испытывает по отношению к ним даже интереса.
Все люди одинаковые. Все они — просто кучки дерьма.
Но сейчас ему…
Любопытно.
— Чего уставился? — грубо интересуется незнакомец, вперивая в него колючий жёсткий взгляд.
Определённо. Исключительный экземпляр. Обычно окружающие чувствуют, что с Дазаем лучше не связываться, и стремятся убраться подальше, а этот, похоже, совсем без тормозов.
— Задаюсь вопросом, почему некоторые люди понятия не имеют о личном пространстве, — лениво отвечает Дазай. — Вокруг полно свободных скамеек, почему ты уселся именно на мою?
— Потому что захотел? — нахально парирует тот и, тормознув идущего мимо парня, всё-таки разживается у него огнём.
И, дымя сигаретой, усаживается обратно.
Дазай испытывает лёгкое раздражение. Он не привык, чтобы на его территорию так бесцеремонно вламывались — и продолжали разгуливать даже после недвусмысленного намёка идти нахрен.
Видимо, намёков кретин не понимает и придётся всё-таки послать его открытым текстом. Дазай этого очень не любит — как и в принципе любые лишние разговоры. Он склоняет голову к плечу, уже открывает было рот, чтобы сказать нужные слова...
И понимает — что-то мешает ему. Смутное впечатление, неясное предчувствие, едва заметный интригующий флёр — Дазай так и не может сформулировать, что именно, и чем это ощущение спровоцировано. Возможно, тем, как незнакомец двигается: порывисто, быстро, так, что плащ развевается за спиной — и в то же время на удивление плавно, словно танцуя или обходя невидимые преграды. Возможно, выражением его лица, насмешливым и надменным, будто все люди, включая Дазая — просто мусор, не стоящий его внимания. Возможно, взглядом — прямым, тяжёлым, изучающим, в какой-то мере вызывающим и совершенно точно не добрым. Дазай редко ощущает на себе подобные взгляды. Да никогда, по сути. Люди вообще редко смотрят на него прямо, а если смотрят, то со страхом, ненавистью или высокомерием — и последнее, в общем-то, очень зря.
Дазай знает, что его боятся даже те, кто понятия не имеет, чем именно он зарабатывает на жизнь. Это нечто на уровне подсознания и интуиции — бояться того, кто убивает без колебаний и не мучается угрызениями совести. Люди чувствуют опасность — и благоразумно избегают встречи с ним.
За исключением тех случаев, когда Дазай сам ищет этих встреч. Очень редко и исключительно по делу. К примеру, чтобы забрать гонорар.
Или убить.
Иногда это одни и те же люди — как правило, те, которые смотрели высокомерно.
— Если продолжишь так на меня пялиться, я расценю это как предложение, — усмехается незнакомец, и эта усмешка возвращает Дазая в реальность.
Несколько секунд Дазай обдумывает его слова. Ему нравится то, с какой лёгкостью они сказаны — парень явно прекрасно отдаёт себе отчёт в том, насколько привлекателен, не стесняется этим пользоваться и за словом в карман не лезет.
— Если я хочу кому-то что-то предложить, то делаю это прямо. — Дазай зеркалит его усмешку.
Придурок, фыркнув, закатывает глаза — чёрт, получается почти очаровательно — и отвечает:
— Я не знаю, что может быть прямее твоего взгляда. Ты им меня уже почти трахнул.
Дазай понимает, что улыбается. В последний раз он улыбался своему бывшему боссу перед тем, как навсегда покинуть Портовую мафию — но это была совершенно другая улыбка. И уж точно его никогда искренне не веселил первый встречный.
Дазай анализирует его слова и то, что получается в итоге, ему очень нравится: умеренная грубость, контролируемая пошлость, самоуверенность, привычка стоять на своём — незнакомец определённо неглуп, разве что воспитание прихрамывает, но резкие словечки и тон только добавляют ему шарма.
Очень любопытно.
— Я могу трахнуть тебя не только взглядом, если тебе хочется, — говорит Дазай, копируя его тон — ироничный и многообещающий.
На несколько мгновений между ними повисает тишина. Парень рассматривает Дазая со странным выражением лица: как будто не может определиться, врезать за непристойное предложение или нет — и одновременно с этим решает, вписывается ли случайный секс в его продуманный до мелочей жизненный план.
— Я живу недалеко, — наконец говорит он.
И улыбается, лукаво и вызывающе.
Видимо, вписывается.
Дазай не сомневался ни секунды.
… Они вваливаются в тёмную прихожую, целуясь и сдирая друг с друга одежду, как сумасшедшие. Дазай вжимается лицом в его шею, вдыхает запах кожи и лёгкие, почти выветрившиеся ароматы одеколона и шампуня для волос. Придурок тихо стонет, подставляясь под поцелуи, его губы мягкие и податливые, от недавней жёсткости во взгляде не осталось и следа — теперь в нём лишь страсть и жажда, настолько сильные, как будто он вечность ни с кем не трахался.
— Надеюсь, у тебя есть всё, что нужно? — беспорядочно целуя его шею и плечи, спрашивает Дазай.
— Если мы доберёмся до спальни, всё будет, — коротко смеётся тот, и от звуков его смеха у Дазая вдоль позвоночника бежит щекочущее тепло — он низкий и на удивление приятный на слух.
До спальни они всё-таки добираются, по пути с успехом растеряв всю одежду, и на кровать валятся уже голые. Впрочем, почти — на Дазае каким-то образом остались носки, и он, наспех стянув их, зашвыривает в угол, пока придурок роется в тумбочке в поисках смазки и презервативов и, найдя, бросает на кровать.
И сам падает на спину, разводя ноги в стороны. Дазай устраивается между них, ведёт по его бедрам ладонями, с удовольствием ощущая под ними крепкие мышцы и мягкую кожу. Его случайный партнёр очевидно не чужд физических нагрузок — он гибкий, стройный и жилистый, и Дазай с удовольствием рассматривает его, про себя отмечая, что он на удивление красивый везде: правильные черты лица и пропорции тела, светлая чистая кожа, твёрдый член чуть больше среднего размера по длине и диаметру, полное отсутствие волос на всех видных местах, что особенно приятно.
— У меня давно никого не было, — говорит тот, часто дыша и подставляясь под откровенные прикосновения. — Так что если продолжишь в том же духе, могу быстро кончить.
— Я бы на это посмотрел. Но не сегодня. — Дазай подаётся вперед, нависает над ним, опираясь на локти, целует в губы, глубоко и вдумчиво, словно заявляя своё право на чужое тело. Дазаю нравится, как он целуется, очень — именно так, как нужно приоткрывая губы и массируя его язык своим, без ненужного напора, зато с такой самоотдачей, как будто выполняет главную миссию в своей жизни.
— Круто целуешься, — выдыхает он, когда Дазай отрывается, чтобы взять презервативы — один раскатывает по члену, второй натягивает на пальцы и щедро поливает смазкой.
— Я могу сам, — подрывается придурок, но Дазай мягко давит ему на грудь, заставляя улечься обратно, и легко хлопает по бедру. Тот понятливо переворачивается набок и, обернувшись, подставляет губы под поцелуи, когда Дазай ложится рядом, прижимаясь грудью к его спине.
— Я знаю, что можешь, — мурлычет он, целуя этого очаровательного идиота в шею, и плавно погружает в него сразу два пальца. Для того, кто давно ни с кем не трахался, он на удивление растянут, и Дазай жарко шепчет ему на ухо: — Любишь ласкать себя, правда?
— Какой наблюдательный, — шипит тот, подаваясь бёдрами навстречу его руке. Дазай стаскивает презерватив — он, очевидно, не нужен, а почувствовать горячее тепло чужого тела не через резинку внезапно хочется слишком сильно. У него тоже давно никого не было, а того, кто так откровенно хотел бы быть им оттраханным — очень давно.
Дазай подбирает своему партнёру идеальное слово — потрясающий. Он часто, загнанно дышит, откинув голову Дазаю на плечо, пока Дазай растягивает его, погружая скользкие от смазки пальцы всё глубже в его тело, всё дольше задерживая их внутри, наслаждаясь жаркой теснотой и внимательно отслеживая реакцию: дрожащие ресницы, покрытый испариной лоб, напряжённые мышцы рук, искусанные приоткрытые губы, с которых то и дело срываются тихие сладкие стоны.
Красивый. Очень.
Дазай любит всё красивое. Вот только на его пути оно попадается редко.
— Хватит уже, — наконец хрипит придурок, оттолкнув его руку, и стоит только Дазаю улечься на спину, садится на него верхом и медленно опускается на его член.
Дазай придерживает его за бёдра и вдруг ловит себя на мысли, что любуется, что почти заворожен — тем, как рассыпаются по плечами яркие рыжие волосы, как он постанывает, закусив губу и запрокинув голову, как дрожат от напряжения чётко очерченные мышцы пресса и ног, как прижимается к животу твёрдый истекающий смазкой член.
— Нравлюсь? — Опустившись до конца, он притирается задницей к бёдрам Дазая и расправляет плечи, смотрит с нарочитым вызовом — Дазай даже поверил бы в этот вызов, если бы не расклад.
Но он действительно красивый, его внезапный партнёр по постели — изящный, гибкий и сексуальный, весь целиком, везде, безо всяких грёбаных «но».
— Посмотрим. — Дазай скользит кончиками пальцев по его торсу снизу вверх, сжимает твёрдые соски и устраивает руки на талии. — Я ещё не понял, нравишься ты мне или нет. Всё зависит от тебя.
— А ты мудак редкостный, — наклонившись, выдыхает тот ему в губы — и, резко выпрямившись, начинает двигаться.
Дазаю он нравится — и это определённо не то слово. Чувственный, откровенный, раскованный — настоящий. Дазай откидывается на подушки и, закрыв глаза, полностью отдаётся ощущениям. Ему доставляет странное, необычное удовольствие осознание того, как сильно его хотят — именно тот, кого в этот самый момент хочет он сам. Все органы чувств, как будто получив индульгенцию, работают на максимум. Запахи — пота, одеколона, смазки, секса, — звуки — стоны, вздохи, проклятия, просьбы, — тактильные ощущения — ладони скользят по мягкой коже, мышцы плотно обхватывают член, чужие пальцы вцепляются в бёдра, губы накрывают губы, кусая, лаская, требуя, язык скользит по шее, вырисовывая нить пульса, — всего этого за гранью, запредельно много за раз. Дазай кончает, не успев ни опомниться, ни предупредить, замирает, выгнувшись над кроватью, грубо, до синяков и кровоподтёков вдавливает пальцы в податливое тело. Оргазм высасывает все силы, и сквозь мутную пелену и звон в ушах он слышит ехидный щекочущий ухо смешок:
— Точно мудак. А я?
— Обойдёшься, — выдыхает Дазай и сталкивает его с себя. Выдавливает на ладонь смазку, обхватывает его член, целует в губы и в несколько резких, жёстких движений рукой доводит до оргазма, наслаждаясь тем, как придурка выламывает и трясёт от его действий.
— Вот видишь, не такой я и мудак. — Дазай мстительно кусает его в плечо, перекатывается на спину и позволяет себе расслабиться. Потолок невообразимо высоко вверху пляшет и раскачивается, постепенно вставая на место.
— Я свои слова назад не беру, — хрипит этот засранец, раскинувшись на кровати. Он дышит тяжело и прерывисто, прикрыв глаза рукой, но это странным образом не раздражает. Пожалуй, Дазай не отказался бы ещё послушать, как он стонет, вот только он предпочитает ни в чьей постели дольше одного раза не задерживаться — чревато.
— И это правильно, — комментирует он, бездумно улыбаясь, всё ещё ловя последние отголоски оргазма. — Я тоже.
— Эй, — хрипло окликают его спустя какое-то время. — Тебя вообще как зовут-то?
— Неважно, — расслабленно тянет Дазай. — Чем меньше мы знаем друг о друге, тем лучше, уж поверь.
Некоторое время до него доносится лишь выравнивающееся дыхание, а потом Дазай, наконец, слышит:
— А ты не такой идиот, каким кажешься на первый взгляд.
— Не могу сказать того же о тебе. — Дазай поворачивает голову и встречается с тёмным внимательным взглядом синих глаз. — Привести домой неизвестно кого, дать себя оттрахать до изнеможения — не слишком-то разумное поведение. А если я грабитель или, скажем, серийный убийца?
— А с чего ты взял, что я не могу за себя постоять? — Его взгляд приобретает странное выражение — оценивающее и расчётливое. Дазай ловит себя на дежавю — именно так очень часто он сам смотрит на тех, с кем его в силу работы сталкивает жизнь. — И с чего ты взял, что я не могу быть серийным убийцей, который заманивает в своё логово всяких самоуверенных кретинов?
Дазай разглядывает его какое-то время, анализируя, есть ли в этих словах хоть доля правды. Пожалуй, насчёт того, что может за себя постоять, он прав — судя по физической подготовке. А вот насчет серийного убийцы — нет, не сходится. Так же, как и у Дазая.
— Ты не серийный убийца, — наконец заключает Дазай со смешком.
— Ты тоже, — парирует тот и садится на постели, скрестив ноги по-турецки. Со стоном тянется, расправляя мышцы, и Дазай видит то, чего ранее в пылу страсти не заметил — длинный неровный шрам от левой лопатки и почти до ягодицы. Похож на шрам от ножа или, чем чёрт не шутит, меча.
Интересно.
Протянув руку, Дазай ведёт кончиками пальцев вдоль рубца, и его обладатель оборачивается, недовольно хмурясь.
— Что ты делаешь?
— Ты точно не серийный убийца, — повторяет Дазай рассеянно, поглаживая его по пояснице. — Но и не офисный клерк.
— Я бы предпочёл, чтобы ты придерживался плана, — заявляет тот и на вопросительный взгляд Дазая поясняет: — Не узнавать друг о друге того, чего не нужно знать.
— Ты прав, — отвечает Дазай, разглядывая его лицо. И вновь ловит себя на том, что ему… любопытно. Любопытно узнать, кто же этот чёртов идиот. И где он научился так охренительно трахаться.
И как его всё-таки зовут.
— Ещё хочешь? — понятливо усмехается этот чёртов идиот, кончиками пальцев пробегаясь по его бедру.
— Хочу, — кивает Дазай и тоже садится. Откидывает с его лица прядь волос и целует в губы напоследок. — Но это лишнее. Прямо сейчас я трахаться не смогу, нужно время на восстановление, а что делать в течение этого времени, я понятия не имею. Разговаривать нам, как выяснилось, лучше не надо.
— Тогда вали. Но знай, что мне понравилось, и я бы хотел ещё.
Дазай улыбается.
Он бы тоже хотел. Впервые за много дней он чего-то по-настоящему хочет.
Но, как и всегда, его желаниям не суждено воплотиться в реальность.
Дазай привык к такому положению вещей и почти не жалеет, когда за ним закрывается дверь.
Почти.
***
Дазай наводит справки и понимает, что чутьё его не обмануло.
Его зовут Накахара Чуя. И он действительно не серийный убийца.
Он, мать его, чёртов киллер.
Дазай на двести процентов уверен, что их встреча не была случайностью. Неудивительно — у него столько врагов, что и не сосчитать. С его профессией это абсолютно нормально.
Он удивлён другому: тому, что его не попытались убить. Судя по всему, у Накахары в принципе не было такой цели. Зачем тогда тот вообще к нему прицепился? Не потрахаться же ему захотелось, в самом деле?
Чёртов Накахара.
Подумав так, Дазай морщится. Даже в своих мыслях ему не хочется называть Чую по фамилии.
— Чуя, — произносит он на пробу, чуть растягивая гласные, и откидывается спиной на кровать, улыбаясь тому, как нежно и одновременно порывисто звучит это имя. Оно очень подходит обладателю — такому же нежному и порывистому.
Потрясающему.
Дазай представляет, как мог бы звать Чую по имени, занимаясь с ним любовью, и прикрывает глаза, переживая острый приступ неуместного сожаления.
Им не нужно больше встречаться.
Йокогама. 2012. Июль.
Дазай входит в двери бара и убеждается — наконец он нашёл то, что так долго искал.
Чуя сидит на высоком стуле вполоборота ко входу и задумчиво листает меню. Плащ небрежно перекинут через соседний стул, шляпа лежит на стойке, рядом с ней — почти пустой стакан с круглым куском льда и янтарной жидкостью на дне, пепельница с парой окурков. Несобранные пряди волос свисают по обеим сторонам лица, и Дазай моментально вспоминает, какие мягкие они на ощупь.
— Не советую ничего здесь есть, повар у них по нечётным дням отвратный, — бросает он небрежно и усаживается на стул рядом с Чуей, мимоходом оглядывая зал. Он, к слову, пуст.
Бармен неслышно возникает рядом, ставит перед ним стакан, наливает виски, меняет пепельницу и так же неслышно испаряется.
— Значит, мне не следует больше пить, — с сожалением говорит Чуя, захлопнув меню. — Вот это, — он болтает остатками пойла в стакане и смотрит его на свет, — допью и хватит. С утра ничего не ел.
— Боишься, что я могу воспользоваться твоей беспомощностью? — не удержавшись, язвит Дазай.
Чуя легкомысленно пожимает плечами, разглядывая ровные ряды бутылок на стеллажах и покачивая в руке стакан. Его пальцы в чёрных кожаных перчатках обхватывают толстое стекло уверенно и цепко, и Дазай с трудом избавляется от двусмысленных ассоциаций.
— Если бы я чего-то боялся, то не делал бы того, что способно столкнуть меня с моим страхом, — отвечает Чуя, обращаясь как будто не к нему даже.
Дазай понимает, что искал не зря.
— Мне говорили, что мной интересовались. — Чуя с блуждающей усмешкой смотрит уже на него. — Я сразу понял, что это ты.
— С чего бы вдруг?
— С того, — Чуя небрежно касается своими стаканом стакана Дазая, — что в прошлый раз ты был от меня без ума.
— Ты слишком в себе уверен, Чуя. — Дазай вновь улыбается, как тогда, в первую их встречу. В первую их встречу Чуя заставил его улыбнуться спустя пять минут не-знакомства, и Дазаю это очень понравилось.
Почти так же сильно, как заниматься с ним любовью.
— Я руководствуюсь фактами, Осаму, — улыбается Чуя в ответ, и Дазай чувствует, как от звуков собственного имени, которое он слышал со стороны всего пару раз за всю жизнь, вдоль позвоночника бегут мурашки. Чуя произносит его так, будто делает это постоянно, и Дазаю очень… непривычно.
Но не неприятно.
— Лучше всё-таки «Дазай», — поправляет он, отпивая из своего стакана и поверх кромки глядя на Чую.
Время менять привычки ещё не наступило. Чуть позже. Он должен убедиться.
— Как скажешь, — легко соглашается Чуя.
Дазаю нравится называть его по имени в своих мыслях и на словах. Ему нравится то, что между ними сейчас происходит — флирт, быстрое узнавание и взаимное притяжение. Ему нравится то, что это происходит само собой — без неловкости и дежурных фраз.
— Чуя. Я хочу тебя поцеловать, — говорит он. — Позволишь?
Чуя ставит пустой стакан на стойку и смотрит на него странно — пронзительно, ждуще. Дазай не уверен, что истолковал всё верно, но во взгляде Чуи точно нет даже намёка на отказ.
— Ты не производишь впечатление человека, который спрашивает чьего-то разрешения, Дазай. Честно.
Дазай тянется к нему и мягко, едва касаясь, берёт за подбородок. Большим пальцем скользит по призывно приоткрытым губам и целует их — нежно. Языком собирает послевкусие дорогого виски — такого же, какой пил сам, — ловит губами тихие вздохи, поглаживая Чую по щеке. Они целуются как будто впервые — медленно и чувственно, словно заново пробуя друг друга на вкус.
— Дазай, — выдыхает Чуя и, чуть отстранившись, смотрит на него блуждающим шальным взглядом. — Поехали отсюда.
Дазай не возражает — он и сам хочет переместиться туда, где целовать Чую будет гораздо удобнее. И не только целовать.
У них впереди вся ночь.
На улице льёт как из ведра, хотя всего полчаса назад даже намёка на смену погоды не наблюдалось. Они ловят такси и оголтело целуются на заднем сиденье всю дорогу до съёмной квартиры Дазая в Минами.
Ночью всё иначе, не как в прошлый раз — вдумчиво и неспешно, страстно и вместе с тем изматывающе-нежно, но всё равно до дрожи в пальцах знакомо. И Чуя всё тот же — гибкий, сильный и ласковый, Дазай слизывает соль с его шеи, вдыхает аромат распаренной кожи и безостановочно называет по имени.
…На рассвете Чуя спит, разметавшись в его постели, и Дазай понимает, что не хочет засыпать сам. Он понимает, что впервые в жизни не хочет кого-то из неё отпускать.
Он знает, что проснётся один.
Он всё-таки засыпает.
Утром его постель холодная, и лишь записка на тумбочке свидетельствует, что всё это ему не приснилось:
«Теперь вновь моя очередь искать тебя, да, Осаму?»
***
— Вы можете гарантировать успех на сто процентов?
— Рекомендую вам никогда не работать с теми, кто гарантирует стопроцентный успех. Они врут. Все до единого. Его никто не может гарантировать, в том числе и я. Но вот процентов девяносто пять — вполне. Остальное — форс-мажорные обстоятельства.
— Вы уверены в том, что сможете его найти? Говорят, он неуловим, и мои люди в этом уже убедились.
— Вы сравниваете своих псов со мной? Для меня это звучит как оскорбление. Ваши люди — идиоты и неудачники. Я — профессионал.
— Но…
— Если вы хотите со мной работать, советую воздержаться от подобных аналогий, господин Акинари.
— Да, конечно. Извините, Дазай-сан. Я ничего такого не имел в виду. Я лишь хочу убедиться, что получу то, за что плачу деньги. Согласитесь, немалые.
— Это мой стандартный гонорар за цель такого класса. Все платят, и вы — не исключение. Можете готовить парадное блюдо, Акинари-сан. В оговоренный срок я доставлю вам его голову.
Токио. 2012. Ноябрь.
— У тебя буквально пара секунд, чтобы покаяться в грехах, — скучающе говорит Дазай, разглядывая свои ногти. — Хотя этого времени тебе, конечно, не хватит.
У его ног хрипит, суля ему то адские муки, то золотые горы, очередной заносчивый ублюдок, возомнивший о себе невесть что — Дазаю абсолютно безразлично, что именно, заказчик на этот раз ему попался немногословный, о причинах и следствиях не распространялся. Это безусловный плюс — трепаться не по делу Дазаю никогда особо не нравилось, но многие из его бесчисленных масок имели в своей основе именно это качество. По большей части, для отвода глаз.
Он стреляет сразу на поражение, не видя смысла растягивать спектакль. Подождав, проверяет пульс и отбивает смс заказчику, отойдя на достаточное расстояние, чтобы не испачкать туфли в крови. Убийства из развлечений давно превратились в рутину — почти сразу после того, как Дазай убедился, что может делать это безупречно.
В последнее время ему всё больше хочется убивать молча.
Дазай избавляется от засвеченной трубки, выбрасывает пистолет в море и спокойно идёт прочь. Кидает перчатки в бочку с костром, около которого греются местные бездомные, кладёт в коробку рядом несколько купюр из своего гонорара — это стало традицией, своего рода ритуалом на удачу, правда, уже после выполненной работы, — и некоторое время стоит в стороне, в тени здания, наблюдая за тем, как острые языки пламени пляшут над обугленным искорёженным металлическим ободом.
Второй телефон во внутреннем кармане тренькает сигналом входящего сообщения. Дазай застывает на месте — этот номер знает лишь пара человек из числа самых экстренных контактов, и ни у одного из них нет ни малейшего повода его беспокоить.
Он, хмурясь, достаёт из кармана мобильный, — но сразу же улыбается, читая текст:
«Триста метров от ж/д станции, на два часа. Поторопись, я замёрз, пока ты с ним возился».
— Я тебя согрею, Чуя, — шепчет Дазай. Разбирает телефон, бросает сим-карту и корпус в огонь, батарею зашвыривает в море и понимает, что готов бежать сломя голову, только бы быстрее добраться до Чуи.
Чуя ждёт его, сидя на парапете и кутаясь в длинное пальто с капюшоном, из-под которого выглядывают яркие рыжие пряди. Стылый океанский ветер пробирает до костей, осень, обещают дождь, но Дазаю не холодно. Он смотрит на Чую и не может оторвать взгляд. Он смотрит и чувствует, как внутри что-то сдвигается с места и не желает становиться обратно. Как будто давным-давно заброшенный за ненадобностью, замшелый и проржавевший до последней шестерёнки маховик знакомых всем, кроме него, простых и понятных эмоций пытается раскрутить сам себя — против воли хозяина хочет жить своей жизнью.
Это чувства.
Чувства.
Единственное, что для Дазая всегда оставалось за гранью доступного и дозволенного.
Это странно. Это непривычно. Это волнующе и наверняка смертельно опасно, но Дазай нелогично не хочет, чтобы это ощущение, чем бы оно ни было, исчезло из его жизни.
— Я обещал тебя согреть, — говорит он, подходя ближе.
— Не помню такого, — отвечает Чуя, продолжая разглядывать тёмный беспокойный океан.
— Я себе обещал, — поясняет Дазай и обнимает его. Утыкается носом в холодную щёку, целует её и замирает, пережидая приступ острой, щемящей, безудержной нежности. Он не двигается, и Чуя тоже, а тем временем с деталей маховика осыпается пыль и ржавчина, и они начинают двигаться, дрожа от нетерпения, всё быстрее, и занимают места в пазах, и вкручиваются в резьбу, и заполняют зияющие чёрные дыры в его изрешеченном фантомными пулями почти остановившемся сердце.
— Ну тогда грей. — Чуя разворачивается к нему, улыбаясь ярко и безмятежно, и Дазай целует его обветренные холодные губы до тех пор, пока они не становятся такими же мягкими и горячими, как и всегда.
— Я знаю о тебе всё, — с той же улыбкой тихо выдыхает Чуя, обвивая руками его шею. — Дазай Осаму, бывший лучший киллер Портовой мафии.
— Я тоже кое-что о тебе знаю, — парирует Дазай, чуть отстраняясь, чтобы видеть его лицо. — Накахара Чуя, наёмник, в одиночку положивший всю верхушку клана Сантоки. Когда я услышал об этом, то очень удивился. Они были парни не промах.
— И что с того? — В глазах Чуи вспыхивает уже знакомый ему опасный огонёк, так зацепивший Дазая с самого начала, и Дазай готов рассмеяться от того, как же ему это нравится.
— Ну, знаешь, — он красноречиво оглядывает Чую с головы до ног, — ты не кажешься таким уж великим профессионалом. Плохо представляю тебя с пушкой в руке.
Чуя несколько мгновений рассматривает его изучающе, пристально, а потом отталкивает от себя и спрыгивает с парапета.
— Хочешь посмотреть? — в его усмешке — один сплошной вызов.
— Не отказался бы. — Дазай улыбается.
— Это можно устроить.
— Позволь лучше мне. Раз уж это моя инициатива.
— Чёрт с тобой, Дазай. Погнали.
Его определённо заводит Чуя Накахара в гневе.
За рулём Чуя смотрится на удивление гармонично, и всё то время, пока они едут по нужному адресу, Дазай откровенно любуется им.
— Давненько не заглядывал, Дазай. Тем более, в такой компании, — говорит Тачихара, цепко оглядывая их обоих.
Чуя адресует ему не менее красноречивый взгляд.
— Знаешь меня? — спрашивает он холодно.
Тачихара принимается рыться в ящике стола. Дазай, стоя рядом с Чуей, просто наслаждается ситуацией. Тачихара Мичизо — его давний знакомый и по совместительству один из самых известных в криминальных кругах Большого Токио нелегальных торговцев оружием. Если бы он не знал всех своих действительных и потенциальных клиентов в лицо, долго бы не прожил. И уж точно не сделал бы себе имя в этом бизнесе.
— У тебя слишком приметная внешность для наёмного убийцы, Накахара. Удивительно, как тебя самого ещё не прикончили. — Тачихара вытаскивает из ящика связку ключей и кивает на дверь подсобки. — Пошли.
Они спускаются по тускло освещённой лестнице на два пролёта и, пока Тачихара отпирает двери тира, Дазай кончиками пальцев водит по тыльной стороне ладони Чуи, пытаясь вспомнить, когда стрелял здесь в последний раз. По всему выходит — ещё до Портовой мафии.
Кажется, вечность назад.
— Если что-то понадобится — я на месте, — говорит Тачихара, адресуя Дазаю такой красноречивый взгляд, что ему хочется рассмеяться.
— Занимайся клиентами, Мичизо, — опасно улыбаясь, отвечает он. — Им очень нужны лампочки и светодиоды.
Тачихара кивает и уходит, кинув ключи на стойку. Без сомнения, они друг друга поняли.
— Что это за хрен? — спрашивает Чуя, пока Дазай запирает дверь изнутри. Бункер звуконепроницаем и оборудован отличной системой вентиляции, а в их распоряжении — арсенал, занимающий целую стену, и две бутылки «Шато Петрюс» восемьдесят девятого года. В случае необходимости они могут отразить нападение маленькой армии.
Почему-то Дазаю очень хочется, чтобы на них кто-нибудь напал.
— У этого, по твоему выражению, «хрена» ты всегда можешь разжиться отличным стволом, — отвечает Дазай, задумчиво изучая смертоносный ассортимент, и консервативно выбирает глок-19 — эта модель никогда его не подводила, а стреляет Чуя, как предполагает Дазай, хорошо.
В конце концов, у них же соревнование.
— Да уж я заметил, — фыркает Чуя, примериваясь к девяносто третьей беретте. — Но знаешь, — Дазай оборачивается, и дуло беретты упирается снизу в его подбородок, а Чуя победно ухмыляется, — твой ствол мне нравится больше.
Дазай смеётся и запрокидывает голову, позволяя Чуе водить дулом пистолета по своей шее, а потом повторять этот путь языком.
— Солнце, — зовёт он, — если планируешь продолжить в том же духе, то лучше положи пушку.
— Мои руки не дрожат, Дазай, пора бы тебе это понять, — усмехается ему в шею Чуя, но пистолет всё-таки убирает.
Дазай сам целует его — обещая, но не требуя прямо сейчас, и Чуя отзывается точно так же. Дазаю невероятно нравится тот факт, что Чуя верно толкует все его поцелуи.
— Я хочу сам в этом убедиться.
Он берёт Чую за руку и подводит к стойке. Встаёт за его спиной, нажимает на кнопку и, пока мишени одна за другой выдвигаются из стены, устраивает руку поверх руки Чуи, крепко сжимающей рукоять пистолета. Обхватывает уверенно, но не слишком сильно, чуть разворачивает кисть, чтобы удобнее было прицеливаться — он выше, но сейчас это только помогает контролировать чужие движения.
— Солнце.
Чуя смотрит на него непонимающе, но уже в следующую секунду вновь отвечает на поцелуй.
Выстрелы гремят один за другим, чёткие, уверенные, через равные промежутки времени. Дазай направляет руку Чуи — Чуя жмёт на спусковой крючок.
— Проверим, что получилось? — ухмыляется Дазай, оторвавшись от него, но не отстраняясь.
На всех мишенях в районе груди красуются аккуратные пулевые отверстия.
— Мне кажется, наши руки созданы друг для друга, — с улыбкой замечает Дазай.
Они стреляют по очереди, с закрытыми глазами, в движении, из-за спины, придумывают сумасшедшие комбинации, дразнят друг друга, изматывают, доводят до исступления и в итоге трахаются тут же, у стеллажа с оружием, толком даже не раздевшись.
— Твоя очередь сбегать, Дазай, — прерывисто, в такт глубоким сильным толчкам шепчет Чуя, цепляясь за его плечи.
— Ты так хочешь, чтобы я сбежал? — рычит Дазай, грубо вламываясь в его тело. До онемения в пальцах сжимает крепкие бёдра и задницу, остервенело вгрызается в шею, зализывает укусы, и от стонов Чуи над самым ухом отказывает последний чёртов рассудок.
— Не хочу, — стонет Чуя, и Дазай толкается жёстче.
— Так не пойдёт. Громче, Чуя, — цедит он сквозь зубы, понимая, что ещё немного — и совсем перестанет себя контролировать. — Хочешь, чтобы я ушёл, ну?
— Не хочу! — почти выкрикивает Чуя, выгибаясь и запрокидывая голову, вжимается в его тело сильнее. — Останься, Дазай, пожалуйста, останься со мной, чёрт бы тебя побрал, ненавижу тебя, ненавижу, ублюдок!
Он кончает с долгим громким стоном, заливая спермой пальцы Дазая, сжимающие его член. Дазай жадно вглядывается в его лицо, кожей впитывает его удовольствие и чувствует себя так, будто выиграл в лотерею полмира, если не целый мир. Он выжимает из Чуи весь его оргазм до капли и наслаждается им не меньше, чем своим собственным, вбиваясь в податливое раскрытое тело.
Он уже знает, что не уйдёт.
Он просто не сможет уйти.
— Я не уйду, — говорит Дазай тихо. Улыбается, коротко целует Чую в губы — раз, другой, третий, и — растворяется в ответной улыбке.
Дазай знает, что в его жизни привязанность недопустима, но хочет поддаться ей так же сильно, как не хочет выпускать Чую из рук.
***
Он просыпается от того, что в лицо светит солнце, и, открыв глаза, какое-то время лежит на спине, щурясь в потолок и приходя в себя. По спальне гуляют солнечные лучи, в распахнутое с ночи окно врываются привычные звуки раннего утра в большом городе: сигналы клаксонов, шум, крики, звуки проезжающих мимо машин и уличной рекламы из торгового центра неподалёку...
Дазай трёт ладонями лицо, давая себе возможность окончательно проснуться, и смотрит на Чую. Он крепко спит рядом, подложив одну руку под подушку и загадочно улыбаясь во сне. Вторая его рука лежит поверх покрывала, и Дазай касается кончиками пальцев загрубевших костяшек, прослеживает выступающие вены, очерчивает косточки на запястье под тонкой светлой кожей. Чуя шевелится, уткнувшись в одеяло, заразительно зевает, сжимает его руку в своей — почти так же сильно, как сжимал ночью, моля не останавливаться и не бросать его.
Дазай касается его лица, отводит с него прядь волос, и Чуя, мотнув головой, открывает глаза. В первое мгновение смотрит так, будто увидел привидение, и Дазай тихо смеётся, откинувшись на подушку.
— Ты остался, — говорит Чуя, не скрывая радостного удивления.
— Как видишь. — Дазай разглядывает его и приходит к выводу, что такой Чуя — растрёпанный и полусонный, с припухшими губами и следами его, Дазая, несдержанности на шее, ключицах и плечах — именно то, что ему хочется видеть каждое утро.
— Почему же? — Чуя ложится на бок, подперев рукой голову.
Дазай зеркалит его позу, протянув руку, водит кончиками пальцев по голому бедру и пожимает плечами:
— Я подумал, что мы можем быть полезны друг другу.
— Да ладно? — Чуя переворачивается на живот, задев бедром бедро Дазая. — И в чём же?
Дазай отвечает не сразу. Ему сейчас, если честно, вообще не хочется разговаривать. Он поглаживает Чую ладонью по пояснице, скользит вдоль позвоночника вверх, спускается обратно и сжимает ягодицу. Лежать на животе Чуе явно становится неудобно. Он ведёт плечами, опустив голову, шире разводит бёдра, а кожа в тех местах, где её касался Дазай, покрывается мурашками.
— Зачем ты нашёл меня? — спрашивает Дазай о том, что интересует его с самого первого дня. Спросил бы и раньше — но подходящего момента не было.
— Этот разговор не может подождать? — огрызается Чуя и нетерпеливо стонет, прогибаясь сильнее, когда Дазай погружает пальцы в его тело, медленно и глубоко.
— Зачем ждать? — Дазай целует его в плечо, придвинувшись ближе и наслаждаясь реакцией на свои действия. Стоит признать — гораздо сильнее, чем своей собственной, и так всегда. — Ответишь?
— Я хотел… — Чуя вцепляется в простынь и упирается в постель лбом, кусает губы, подаваясь бёдрами ему навстречу, — я хотел узнать... правда ли то, что о тебе говорят.
— И что же обо мне говорят? — Дазай выворачивает запястье, разводит пальцы в стороны, и с губ Чуи слетает первый громкий стон — Дазаю никогда не надоест их слушать, чёрт побери, никогда.
— Что ты… мать твою... лучший в своём деле. — Чуя вскидывает голову и смотрит на него мутным, поплывшим взглядом. — Мне стало интересно. Блядь! — Он запрокидывает голову, прикрыв глаза, и Дазай прижимается губами к его шее, оставляя на ней новый заметный след. — Я хотел убедиться, что ты, мудак, чтоб тебя, даже половины своей репутации не заслуживаешь!
Дазаю становится весело — и легко. Он слышит именно то, что хотел услышать с той самой минуты, когда узнал, кто же на самом деле Чуя такой. Он знает, что Чуя не лжёт — для Дазая чужая ложь так же очевидна, как смерть.
— И как, — потянувшись, он смазанно целует Чую в выступающий позвонок в основании шеи, — убедился?
— Всё не по плану пошло из-за тебя, сукин ты сын, — выдыхает Чуя и рвано смеётся от того, как абсурдно и правильно звучат его слова. — Твоя очередь. Говори, что у тебя за дело. И, ради бога, трахни меня уже.
— Скажем так. Есть один заказ. Крупный. Но один я не вывезу. — Дазай нависает над ним, покрывает поцелуями плечи и спину, спускается всё ниже, выводя на распаренной коже замысловатые узоры из наливающимся алым следов, разводит ягодицы и ласкает Чую языком изнутри до тех пор, пока его не начинает безостановочно трясти от удовольствия.
— Даже так? — Выдержка Чуи всё-таки даёт трещину: он стонет с откровенной жадностью и нетерпением, притираясь к Дазаю бёдрами. — Господи, я сейчас с ума сойду!
Дазай, чёрт бы всё побрал, тоже не железный.
— Есть определённые сложности, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и выпрямляется, с сожалением оторвавшись от Чуи. Дазай мог бы довести его до оргазма, только лишь трахая языком, — легко, учитывая, насколько Чуя чувствительный. Чувствительный, страстный, чувственный — и Дазай готов посвятить жизнь экспериментам с его чувственностью.
— Цена вопроса? — выдыхает Чуя и со стоном облегчения прогибается, когда Дазай наконец входит в него, крепко удерживая за бёдра.
— Пятьдесят миллионов йен, — хрипло отвечает Дазай с едва заметными паузами, медленно двигается в нём, заставляя сжиматься, комкая в руках и без того измочаленные простыни.
— Отличная цена. И кого… — Чуя кусает губы, сдерживая стоны — но окончательно теряет самообладание, когда Дазай запускает пальцы в его волосы и тянет на себя. Чуя подчиняется, прижимается спиной к его груди, и Дазай чувствует себя в нём так глубоко, как никогда прежде. — Кого надо убить?
Дазай целует его в шею, жадно, несдержанно, двигается всё быстрее и резче, Чуя цепляется за него, едва удерживаясь на разъезжающихся в стороны коленях — это не слишком удобно, но невыносимо, до безумия хорошо, Чуя расслабляется в его руках, доверяя себя без остатка, и Дазай даёт себе слово оправдать такое доверие.
А потом смыкает пальцы на его члене и, двигая рукой в такт толчкам, выдыхает в губы:
— Тебя.