Конец)
Шанхай. Утро. Отель Мэй.
Солнце уже вовсю заливало комнату, когда Мэй открыла глаза. Она лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала тепло рядом. Макс спал, уткнувшись лицом в подушку, одна рука лежала на её талии — тяжёлая, тёплая, настоящая.
Она улыбнулась и осторожно повернула голову, чтобы рассмотреть его. Спящий, он был совсем другим — не ледяным монстром, не неприступной звездой, а просто парнем. Растрёпанным, беззащитным, красивым.
— Ты как на это смотришь? — раздался вдруг его хриплый со сна голос.
Он не открывал глаз, но уголки губ дрогнули в улыбке.
— Подглядываешь, — ответила Мэй.
— Любуюсь, — поправил он и наконец открыл глаза. — Есть разница.
Она фыркнула, но не смогла сдержать улыбку.
— Ты всегда такой по утрам?
— Какой?
— Невыносимо милый.
Он приподнялся на локте, посмотрел на неё сверху вниз. В глазах — ни капли льда, только тепло и что-то новое, чего Мэй раньше не видела.
— Только сегодня, — сказал он серьёзно. — Только с тобой. И только по утрам. Днём я снова буду холодным.
— Почему?
— Потому что так привык. — Он провёл пальцем по её щеке. — Но теперь я знаю, что внутри у меня есть кто-то, кто может это растопить.
Мэй потянулась и поцеловала его. Коротко, нежно, улыбаясь в губы.
— Доброе утро, Макс.
— Доброе утро, художница.
Фестиваль. День. Стена Мэй.
Они пришли вместе, держась за руки. Мэй — счастливая, светящаяся изнутри. Макс — с привычным каменным лицом, но пальцы сжимали её ладонь так, будто боялись потерять.
Художники уже работали. Жан-Поль, увидев их, присвистнул и показал Мэй большой палец. Она закатила глаза, но покраснела.
— Твои друзья? — спросил Макс, кивая на француза.
— Знакомые по фестивалю.
— Он на тебя смотрит как-то... по-особенному.
— Ревнуешь? — усмехнулась Мэй.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом сказал спокойно:
— Да.
Мэй опешила.
— Ты серьёзно?
— Я никогда не шучу про то, что моё.
Сказал — и отпустил её руку. Отошёл к своему месту у стены, прислонился, достал телефон. Как ни в чём не бывало.
Мэй стояла и смотрела на него. Сердце колотилось как бешеное.
"Что моё", — повторила она про себя. — "Моё".
И полезла на леса с улыбкой, от которой болели щёки.
День тянулся медленно и быстро одновременно.
Мэй работала над стеной, нанося последние штрихи. Девушка с бамбуком в волосах теперь смотрела куда-то вдаль — не слепо, а с надеждой. Мэй сама не заметила, как изменился её взгляд за эти дни.
Макс стоял у стены и смотрел. Иногда утыкался в телефон, иногда просто наблюдал за её движениями. Несколько раз подходил, приносил воду, кофе, еду. Молча. Просто ставил рядом и возвращался на место.
К вечеру стена была готова.
Мэй слезла с лесов, отошла подальше, чтобы посмотреть целиком. Девушка с закрытыми глазами, бамбук в волосах, неоновые рыбки, и где-то вдали — едва заметный силуэт парня, стоящего отдельно от всех.
— Это он? — тихо спросил Макс, подходя сзади.
Мэй вздрогнула. Она и не заметила, как он оказался рядом.
— Откуда ты знаешь?
— Ты рисовала меня три дня. Я научился узнавать себя в любом виде.
Она посмотрела на него. Он смотрел на стену — на того маленького парня вдалеке, который стоял один и смотрел на девушку.
— Это ты, — призналась она. — Каким я тебя увидела в первый раз. Одиноким. Холодным. Стоящим отдельно от всех.
— А теперь?
Она повернулась к нему. Взяла за руку.
— А теперь ты здесь. Со мной.
Он посмотрел на неё. Долго. Очень долго. Потом наклонился и поцеловал. Прямо там, перед её стеной, перед всеми.
Жан-Поль снова свистнул. Кто-то захлопал. Мэй рассмеялась в губы Максу.
— Ты смущён?
— Нет.
— Врёшь.
— Вру, — согласился он. — Но с тобой даже это не страшно.
Вечер. Церемония закрытия.
Мэй неожиданно дали второе место. Она стояла на сцене, сжимая в руках сертификат и конверт с деньгами, и искала глазами в толпе одного человека.
Нашла. Он стоял в стороне, прислонившись к колонне, и смотрел на неё. Не на сцену, не на приз — на неё. И в глазах была гордость. Такая тёплая, такая настоящая.
После церемонии она спрыгнула со сцены и подбежала к нему.
— Ты видел? Я второе место!
— Видел. — Он улыбнулся. — Моя художница — лучшая.
— Твоя?
Он замер. Потом сказал твёрдо:
— Моя. Если ты согласна.
Мэй смотрела на него и чувствовала, как глаза защипало.
— Согласна, — прошептала она.
Он обнял её прямо там, посреди толпы, среди чужих людей, под вспышки камер и аплодисменты.
Ночь. Набережная.
Они снова сидели на парапете, свесив ноги над водой. Шанхай горел огнями, отражался в тёмной воде, шумел, жил своей ночной жизнью.
Завтра утром он улетал.
— Не хочу уезжать, — сказал он тихо. — Впервые в жизни не хочу никуда уезжать.
— Придётся, — вздохнула Мэй.
— Знаю. Но я вернусь.
— Когда?
— Как только смогу. Через месяц. Или раньше. — Он повернулся к ней. — Ты будешь ждать?
Мэй посмотрела на него. На его глаза, в которых больше не было холода. На его губы, которые целовали её так, будто от этого зависела жизнь.
— Буду, — сказала она просто. — Куда я денусь от тебя, Макс.
Он улыбнулся. Достал из кармана сложенный листок — тот самый рисунок.
— Это теперь всегда со мной, — сказал он. — Частичка тебя.
— А у меня — твои записи в альбоме, — ответила она. — И всё, что было.
— Это не последняя ночь, — сказал он твёрдо. — Обещаю.
Она поцеловала его. Долго, крепко, отчаянно.
Утро. Аэропорт.
Они стояли у входа в зону вылета. Вокруг сновали люди с чемоданами, объявляли рейсы, гудели самолёты.
Макс сжимал её в объятиях так, будто не мог отпустить.
— Напиши, как сядешь, — прошептала Мэй ему в плечо.
— Напишу. — Он поцеловал её в макушку. — И каждый день буду писать. Ты устанешь от меня.
— Не устану.
Он отстранился, посмотрел в глаза. В них блестело что-то влажное — или показалось?
— Мэй... я никогда не думал, что такое бывает. Что можно встретить человека и... всё. Понять, что он твой. С первого взгляда. С первого рисунка.
— Ты тогда был холодным, как лёд, — улыбнулась она сквозь слёзы.
— А ты растопила.
Он поцеловал её. В последний раз. Долго, нежно, обещая вернуться.
Потом развернулся и пошёл к контролю. На полпути обернулся.
— Эй, художница!
— Что?
— Ты теперь всегда будешь меня рисовать? Только меня?
Мэй рассмеялась сквозь слёзы.
— Только тебя, собственник!
Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую никто никогда не видел. Только она.
И ушёл.
Вечер. Новый Орлеан. Месяц спустя.
Мэй сидела в своей мастерской и заканчивала новый рисунок. Огромный портрет на стене — парень с азиатскими глазами, в которых больше нет льда, только тепло.
Внизу играл джаз, пахло жареными креветками, Джонсон обещал зайти вечером.
В дверь постучали.
— Открыто! — крикнула Мэй, не оборачиваясь.
Шаги. Тишина.
Она обернулась.
В дверях стоял он. В чёрной толстовке, с дорожной сумкой, с улыбкой на лице.
— Макс?! — Она выронила кисть. — Ты... как?
— Обещал вернуться, — сказал он просто. — Я всегда выполняю обещания.
Она подбежала к нему, прыгнула на шею, обвила ногами талию. Он поймал её, закружил по комнате, смеясь.
— Я думала, через месяц! — кричала она. — Думала, ты не сможешь раньше!
— Смог. — Он поцеловал её в нос, в щёки, в губы. — Не мог больше ждать.
— А команда? Турниры?
— Отпросился. Сказал, что у меня важные дела. — Он улыбнулся. — Самые важные в мире.
Мэй смотрела на него и не верила.
— Ты правда здесь?
— Правда.
— Надолго?
— Навсегда, — ответил он. — Если ты захочешь.
Она поцеловала его. Крепко, отчаянно, счастливо.
Джонсон, зашедший через пять минут, застал их целующимися посреди мастерской. Старик хмыкнул, развернулся и ушёл, бормоча:
— Ну наконец-то, а то я уж думал, эти двое никогда не...
Дверь закрылась. Джаз играл. А они были вместе.
Навсегда.