Пролог
— Сама доберёшься до Хогвартса? — спросил отец
— Конечно, как всегда, папа! —съязвила Амелия — ты же постоянно занятой!
—Ли, не начинай —выдохнул Майк, устало потирая глаза.
— Ты всегда был такой, даже когда мама была жива, ты не уделял нам внимания! Все время был на работе. Наверное когда мама умерла, ты радовался этому — крикнула Амелия
Реакция Майка была почти мгновенной. Его рука, до этого медленно потирающая виски, замерла. Затем он медленно опустил её, и его взгляд, прежней усталости как не бывало, остановился на дочери. В нем читалось не столько гнев, сколько глубочайшая боль, которую, казалось, он научился скрывать как от мира, так и от себя самого.
—Амелия, — начал он, и голос его был тихим, но таким напряженным, что, казалось, воздух вокруг них стал гуще, —ты не имеешь права говорить такое.
Девушка возмущенно вскинула руки, нахмурилась и таким же язвительным тоном продолжила:
—Может, ты каждую ночь, мечтаешь о том, чтобы я тоже умерла? Как мама?
Майк как с цепи сорвался. Быстро подскочил к дочери и со всей силы влепил ей пощечину.
Амелия отшатнулась, потирая покрасневшую щеку. Слёзы выступили на глазах, но от гнева они казались не слезами обиды, а слезами ярости. Она смотрела на отца, в глазах которого теперь не осталось и следа прежней усталости – только ледяное, страшное спокойствие.
«Ты… ты ударил меня!» – прошептала она, не веря своим глазам. Голос её дрожал, но не от страха, а от новой волны негодования. Она привыкла к его отсутствию, к его холодности, но никогда не думала, что он способен поднять на неё руку.
Майк стоял, тяжело дыша. Его кулаки были сцеплены так, что побелели костяшки. Он смотрел на дочь, и в его взгляде читалась лишь бездна отчаяния. «Ты не понимаешь, – сказал он, и его голос прозвучал глухо, словно из-под земли, – ты ни черта не понимаешь, что ты говоришь, Амелия!»
Он отвернулся, словно не в силах больше видеть ни её, ни отражение собственной жестокости. «Собирайся. Уезжай. И оставь меня в покое», – добавил он, не оборачиваясь. Его слова были тихими, но каждый звук отдавался в воздухе, как эхо разбитого стекла.
Амелия, застыв на месте, смотрела ему вслед. Пощечина, гнев отца, его слова – всё смешалось в её голове, оставляя лишь пустоту и горькое осознание того, что между ними пролегла невидимая, но прочная стена. Она больше не была дочерью своего отца.
Оставшись одна в опустевшей гостиной, Амелия почувствовала, как холод пронзает её до костей. Пощечина отца, резкая и унизительная, оставила не только физическую боль на щеке, но и глубокую рану в душе. Она смотрела на его удаляющуюся спину, испытывая смесь шока, гнева и какого-то ужасающего понимания. Ее слова, сказанные в порыве отчаяния и обиды, оказались слишком ядовитыми, перейдя ту грань, за которой уже нет возврата.
Внутри неё боролись два чувства: жгучее желание бросить всё и уехать, доказав отцу, что она сможет без него, и невыносимая тоска по той близости, которая когда-то, казалось, существовала между ними. Она всегда знала, что он далек, но никогда не думала, что он настолько. Его равнодушие к ней было привычным, но теперь оно сменилось чем-то более страшным – полным отторжением.
Слёзы, которые она сдерживала, наконец хлынули, но это были слёзы не жалости к себе, а отчаяния. Она чувствовала себя потерянной, словно заблудившийся в тумане ребенок. Хогвартс, куда она должна была вот-вот отправиться, казался теперь не приютом, а очередным напоминанием о том, как она одинока.
Медленно, словно во сне, Амелия двинулась к своей комнате. Каждый шаг отдавался эхом пустоты, заполнявшей дом. Она собрала свои вещи, не глядя, бросая их в чемодан. Мысли о поездке, о новых возможностях, о предстоящей учебе – всё это было теперь лишь блеклым фоном для той пропасти, которая разверзлась между ней и отцом.
Она покинула дом, не проронив больше ни слова. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, ознаменовав конец одной главы её жизни и начало другой, полной неопределенности и боли. Но где-то глубоко внутри, сквозь пелену обиды, зарождалось тихое, но упрямое намерение – стать сильнее. Сильнее, чем эта боль. Сильнее, чем его холод.