Глава 18. Тайна из Питера
Телефонный звонок прозвучал как выстрел в ночной тишине. Я дремал на диване в «кабинете», Таня уже спала у меня дома. В подвале никого не было, кроме меня. Я снял трубку, голос был сонный, раздраженный.
— Алло?
Сначала — лишь шум дальнего соединения, прерывистое дыхание. Потом тихий, до боли знакомый голос:
— Зима? Это... Мелисса.
Я мгновенно проснулся. Сердце ушло в пятки. Она звонила снова. Спустя месяцы. И в ее голосе был не прежний, уверенный покой, а сдавленная, ледяная паника.
— Мята? Что случилось?
— Я... я не знала, кому еще позвонить, — она говорила быстро, слова путались. — Я не могу... я не должна была... но я боюсь...
— Боишься чего? — я сел прямо, сжимая трубку так, что пальцы побелели. — С тобой все в порядке?
Последовала долгая пауза, и я услышал, как она сдерживает рыдание.
— У меня... не все в порядке. Я... — ее голос сорвался на шепот, — Я беременна, Зима.
Мир вокруг меня замер. Звуки улицы, сквозь стены подвала, стихли. В ушах зазвенело.
— Что? — выдавил я.
— Семь месяцев, — прошептала она, и в этом шепоте был весь ее ужас. — От Валеры. Это случилось... в ту ночь.
Последний подарок. Оказалось, он был не просто прощальным. Он был на всю жизнь.
Я не находил слов. Мозг отказывался верить. Турбо... отец. Где-то там, в Питере, у него рос ребенок. А он здесь, в этом проклятом подвале, ничего не знает и хоронит себя заживо.
— Почему... почему ты не сказала ему тогда? — прохрипел я.
— Я хотела! — в ее голосе прорвалась отчаянная искренность. — Но он сказал, что остается! И я поняла... я не могу. Не могу разрушить его жизнь этой новостью. Он бы сломался окончательно. Или бросил бы все и поехал... и возненавидел бы меня и ребенка за это. Я не могла рисковать.
Ледяная логика. Жестокая, но понятная. Она приняла решение за него. Взяла всю тяжесть на себя.
— А сейчас? Почему сейчас звонишь?
— Я боюсь, — снова призналась она, и голос ее дрогнул. — Скогда роды. А я одна. Родители... они не знают, от кого. Думают, от парня из института, который сбежал. А я... я смотрю на свой живот и понимаю, что он будет похож на него. И мне страшно. Мне так страшно одной, Зима.
Она заплакала. Тихо, безнадежно. А я сидел в темноте подвала, за сотни километров от нее, и чувствовал себя абсолютно беспомощным.
— Ты не должна ему говорить, — она сказала резко, сквозь слезы. — Обещай мне! Обещай, Зима! Он не должен знать! Никогда!
В ее голосе была такая мольба, такой животный страх, что я не смог отказать.
— Хорошо, — прошептал я. Сердце разрывалось на части. — Я обещаю.
— Спасибо, — она выдохнула, и ее дыхание немного выровнялось. — Просто... просто знай. Кто-то должен знать.
Она сказала это, и мне стало еще хуже. Теперь этот груз лежал на мне. Груз чужой тайны. Груз, который навсегда встал между мной и моим братом.
— Держись, Мелисса, — сказал я, не зная, что еще сказать. — Все... все будет хорошо.
— Да, — она прошептала без веры. — До свидания, Зима.
Щелчок. Гудки. Я сидел в полной темноте, не двигаясь. В голове крутилась только одна мысль: где-то там растет его ребенок. Его кровь. Его плоть. А он сидит в двух шагах от меня и не подозревает, что его личная война только что обрела совсем другой, чудовищный смысл.
Я посмотрел на дверь, за которой был спортзал, где он, наверное, все еще качался, пытаясь загнать свою тоску в мышцы. И впервые за всю нашу дружбу я почувствовал перед ним вину. Огромную, давящую. Потому что я теперь знал то, чего не знал он. И должен был хранить эту тайну. Ради него. Ради нее. Ради того нерожденного ребенка, чья судьба теперь навсегда будет связана с нашим миром, даже если он никогда о нем не узнает.