Глава 16. Танюшка
Это случилось так же естественно и незаметно, как смена времен года. Танюшка. Сестра одного из наших пацанов, Шурки. Ей было девятнадцать, круглолицая, с двумя толстыми косами и смехом, который звенел, как колокольчик. Она работала в том же универсаме, но не в буфете, а в отделе «Ткани».
Я заметил ее, когда она отчитывала какого-то хама, пытавшегося пролезть без очереди. Голосок — мед, а взгляд — сталь. Она его так отбрила, что он смолк и покорно встал в хвост. Я тогда усмехнулся. Подошел позже, сказал: «Молодец». Она покраснела до корней волос и убежала за прилавок.
Потом мы стали сталкиваться чаще. В столовой. У входа в универсам. Она сначала дичилась, опускала глаза. А потом как-то раз я нес тяжелый мешок с мукой для Пальто, который решил вдруг печь хлеб. Руки заняты, а дверь передо мной кто-то придержал. Это была она.
— Дай, я помогу, — сказала она и, не дожидаясь ответа, подхватила угол мешка. Ее пальцы на миг коснулись моей руки. Теплые.
С тех пор мы начали разговаривать. Сначала о пустяках. Потом она как-то спросила:
— Это правда, что вы с Турбо... самые главные здесь?
Я посмотрел на ее серьезные глаза и понял, что ложь здесь не пройдет.
— Мы отвечаем за порядок. Чтобы наших не обижали.
Она кивнула, будто проверяла какую-то свою теорию.
— А вас... не страшно?
Я рассмеялся.
— А тебе?
Она подумала и улыбнулась своей широкой, открытой улыбкой.
— Нет. Ты на плохого не похож.
От этих простых слов у меня внутри что-то перевернулось. Я, Зима, которого все либо уважали, либо боялись, услышал, что на плохого не похож. И это прозвучало не как оскорбление, а как самое большое доверие.
Я начал ее провожать до дома. Она жила в соседнем квартале. Сначала молча. Потом разговаривали. Она рассказывала о своей семье, о том, как хочет выучиться на швею, открыть свой цех. Я слушал и поражался. Ее мир был таким простым и таким... чистым. В нем не было подвалов, крови и вечной готовности к драке.
Как-то раз мы стояли у ее подъезда. Шел мелкий снег. Она, как всегда, болтала без умолку, а я смотрел на нее и думал, что, наверное, так выглядит нормальная жизнь. Простая. Светлая.
— Ты чего такой задумчивый? — спросила она, замолкая наконец.
— Так, — я мотнул головой. — Думаю.
— О чем?
— О том, что ты... не боишься меня.
Она посмотрела на меня прямо, ее глаза блестели в свете фонаря.
— А зачем бояться? Ты же меня никогда не обидишь. Я это знаю.
И она встала на цыпочки и быстро-быстро поцеловала меня в щеку. Потом развернулась и убежала в подъезд, хлопнув дверью.
Я простоял на том месте минут пять, трогая щеку, где горело от ее прикосновения. Внутри была какая-то странная, непривычная теплота. И тишина. Та самая, что бывает после долгой канонады.
Когда я вернулся в подвал, Турбо был уже там. Он что-то чинил, склонившись над разобранным паяльником. Он посмотрел на меня, на мое, наверное, глупое лицо, и один уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.
— Что, Зим, под снежком что-то оттаяло? — хрипло спросил он.
Я только хмыкнул в ответ и сел рядом, чтобы помочь ему с паяльником. Мы молча ковырялись в железе, и в тишине подвала, пахнущей оловом и канифолью, мое новое, хрупкое чувство казалось чем-то нереальным. Но оно было. И, глядя на согнутую спину Турбо, я понимал — мы оба потихоньку учились жить не только войной и болью. Учились замечать, что за стенами нашего подвала есть и другая жизнь. И, возможно, в ней тоже было место для нас.