Глава 15. Снег на рану
Зима пришла внезапно, как всегда. Однажды утром мы вышли из подвала, и весь мир оказался завален мокрым, тяжелым снегом. Он залепил грязные окна универсама, скрипел под сапогами и падал за воротник ледяными хлопьями.
Турбо встретил зиму с тем же молчаливым принятием, с каким встречал все в последнее время. Он купил себе дубленку на рынке, старую, но крепкую, и в ней стал казаться еще более массивным и несокрушимым. Но я-то знал, что внутри эта несокрушимость была похожа на лед на реке — вроде бы крепкий, но где-то под ним все еще течет темная, холодная вода.
С Лилией все было по-прежнему. Он заходил в буфет, она подкладывала ему лишний пирожок. Иногда они вдвоем шли до ее подъезда, и я видел, как он, возвращаясь, не так сутулился. Это было мало. Но в его нынешней жизни и малое было большой победой.
Как-то вечером мы сидели в «кабинете». Пальто пытался настроить телевизор, чтобы поймать хоть что-то, кроме снега. Вова Адидас чистил свой армейский нож. Турбо смотрел в запотевшее окошко, за которым кружилась снежная крупа.
— Красиво, — вдруг сказал он тихо. — Снег. Все грязное прячет. Как будто и не было.
Все замерли. Пальто перестал крутить ручку настройки. Вова поднял глаза. Эти слова висели в воздухе, такие же хрупкие, как снежинки за окном.
— Ненадолго, — хрипло ответил Вова, проводя большим пальцем по лезвию. — Растает — и вся грязь наружу полезет.
— Знаю, — Турбо не отводил взгляда от окна. — Но пока лежит... красиво.
Он встал, потянулся, кости хрустнули.
— Пойду, пройдусь.
Он вышел. Дверь за ним захлопнулась. Вова посмотрел на меня.
— С ней что ли?
— Не думаю, — покачал я головой. — Просто пройтись.
Я понимал его. Ему нужно было побыть одному с этой зимней тишиной. С этим временным очищением. Снег ложился и на его душу, приглушая боль, делая ее дальше, не такой оголенной.
Я вышел следом, но не за ним, а в другую сторону. Прошелся по нашему району. Снег действительно все скрыл — и битые бутылки, и окурки, и следы шин. Превратил знакомые до тошноты улицы в незнакомый, чистый пейзаж.
Я дошел до пустыря, где мы разговаривали с ним той ночью. Теперь он был похож на белое, нетронутое поле. Никаких следов. Никаких воспоминаний. Так, наверное, выглядела бы его жизнь, если бы он уехал тогда с ней. Чистый лист.
Когда я вернулся в подвал, Турбо уже был там. Он сидел на диване и смотрел, как Маратка пытается научиться крутить нож-бабочку, и тот постоянно падал ему на пол. На лице Турбо не было улыбки, но был какой-то отсвет спокойствия. Снег за окном все шел, укутывая наш подвал, наш район, наши израненные души в белый, обезболивающий саван.
Он не забыл. Он не перестал любить. Просто боль, острая и режущая, постепенно превращалась в ноющую. В ту, с которой можно жить. С которой можно выйти на улицу и заметить, что снег — он и правда красивый. И что пирожок от буфетчицы Лили — вкусный. И что брат, сидящий рядом на диване, — это навсегда.
Зима была долгой. Но впервые за долгое время я смотрел на Турбо и не видел в нем призрака. Я видел человека, который учился дышать заново. Медленно, преодолевая боль, но дышать. И в этом был крошечный, хрупкий, но все же росток надежды.