Глава 13. Новая норма
Осень вступила в свои права окончательно. Дожди стали затяжными, срывающими последние листья, и подвал отсырел, запахло плесенью и мокрым бетоном. Это как-то странно гармонировало с нашим внутренним состоянием.
Турбо не «отпустило». Это было бы слишком просто. Он просто... приспособился. Боль стала не острой, а тупой, фоновой, как шум в ушах после громкого концерта. Он научился с ней жить.
Он снова стал ходить на все разборки, но теперь его действия были выверенными, холодными. Без той ярости, что двигала им раньше, но и без недавней безрассудности. Он был как отточенный клинок — опасный, предсказуемый и безэмоциональный. Пацаны его уважали, но побаивались этого нового, молчаливого Турбо.
В подвале он проводил еще больше времени. Не просто качался, а что-то чинил, мастерил. Починил сломанную лавку, прикрутил новые петли к двери. Физический труд, требующий концентрации, видимо, помогал не думать.
Как-то раз Вова Адидас притащил старенький черно-белый телевизор «Электрон». Мы поставили его в «кабинете». По вечерам собирались, смотрели что попало — новости, бестолковые сериалы, «Взгляд». Турбо сидел с нами, пил чай, изредка что-то комментируя. Это было похоже на пародию на нормальную жизнь, но мы цеплялись за эти ритуалы. Они создавали иллюзию, что все как раньше.
Однажды вечером, когда Пальто наигрывал что-то меланхоличное, а по телевизору показывали концерт «Арии», Турбо вдруг сказал, глядя на экран:
— Она тоже их любила. Говорила, что у них... сила есть.
Воцарилась мертвая тишина. Пальто замолк. Маратка замер с половинкой печенья у рта. Все смотрели на Турбо. Он сам словно удивился, что сказал это вслух. Поморщился и сделал глоток чая.
— Ладно, — буркнул он. — Не обращайте внимания.
Но это был прорыв. Первый раз, когда он сам, без давления, произнес ее имя. Вернее, не имя — «она». Но все поняли.
После этого он как будто позволил себе чуть-чуть ослабить хватку. Он мог теперь, глядя на закат, сказать: «Красиво». Раньше таких слов от него было не дождаться. Он начал снова читать — не Булгакова, конечно, а детективы, но все же. Это были крошечные, почти невидимые со стороны шаги. Но для нас они значили больше, чем любая победа в уличной войне.
Я как-то разговорился с Пальто, пока мы чистили картошку на общаковый ужин.
— Ну что, выправляется? — спросил я, кивая в сторону Турбо, который на улице помогал Маратке чинить выхлопную трубу на жигулях.
Пальто бросил очистки в ведро, вздохнул.
— Не выправляется, Вахит. Затягивается. Как перелом. Кость срастается, но на месте ушиба еще долго будет ныть при смене погоды. И хромота может остаться. Навсегда.
Я посмотрел на Турбо. Он что-то объяснял Маратке, его движения были уверенными, лицо сосредоточенным. Да, он функционировал. Он был с нами. Он даже иногда улыбался — коротко, без участия глаз. Но Пальто был прав. Хромота души оставалась. Та самая пустота, которую он когда-то боялся, стала его частью. Он научился носить ее в себе, как носят старую рану — не забывая о ней, но уже не крича от боли.
Мы все научились. Я научился не вздрагивать, когда он замолкал посне фразы и уставлялся в стену. Вова научился не давать ему заданий, связанных с ее районом. Пальто научился не играть те мелодии, что были похожи на ту, под которую они танцевали.
Мы создали свою новую нормальность. Хрупкую, с трещинами, но свою. И в этой нормальности мы жили. День за днем. Не оглядываясь на ушедший поезд и не глядя слишком далеко вперед. Просто жили. Потому что другого выхода не было.