Адажио, которое слышно на дне

Противный звук. Отвратительный, металлический, он впивался в сознание, словно раскаленный гвоздь. От него так и хочется спрятаться под одеяло, уйти в небытие сна, но не сегодня. Будильник продолжал свое безжалостно трезвонить, назойливо впихивая в мозг осознание того, что впереди куча дел. Сегодня твои внутренние часы, обычно безупречные, предательски подвели. В горле пересохло, а веки налились свинцом.

Сегодняшний день был расписан с математической точностью, достойной военной операции — тебя с детства приучили к дисциплине и планированию. Утренняя репетиция с младшей группой, разбор новой музыки, а после обеда — работа над собственным номером. Тот самый номер, с которым ты надеялась пройти на конкурс. Он манил не только солидным вознаграждением, но и возможностью вырваться из замкнутого круга провинциальных студий, подняться на другой уровень в единственном деле, имевшем значение — в танце. Это была возможность доказать всем, и в первую очередь самой себе, что ты не просто педагог, отбивающий ритм для детей, а творец, чья душа говорит через движение. Ты жила этим, готовая была сутками не вылезать из студии, дышать ее воздухом, смешанным с запахом пота и древесины пола. В голове, словно навязчивая мелодия, постоянно прокручивались па, выстраиваясь перед внутренним взором в четкие, безупречные линии. Даже перед сном, в полной тишине, тебя посещали идеи для новых танцев, обрывки программ, тени будущих побед. Жаль, что родители не разделяли этого яростного горения, видя в нем лишь глупое упрямство.

- Черт, черт, — ты ругалась на саму себя, сгребая в спортивную сумку разбросанные вещи. — Как же так вышло?! Блин! - Казалось, опаздывала всего на каких-то десять минут, но этот крошечный провал выбивал из колеи, словно сбой в отлаженном механизме. Весь твой мир построен на контроле — над каждым мускулом тела, над каждой секундой времени, над малейшим всплеском эмоций. Опоздание было досадным, почти личным оскорблением, нанесенным самой себе. На ходу поправляя тугой, идеально гладкий пучок волос, ты вылетела из квартиры, мысленно уже перенесясь в зал, где пахло деревом и трудолюбием, а из колонок лилась музыка, заменявшая тебе речь. Жаль, что до места работы нужно было еще добраться. Сегодня, в виде исключения, решила расщедриться на такси — роскошь, которую ты редко позволяла.

В студию ты влетела, словно ураган. Твоя группа, малыши лет семи-восьми, замерли в ошарашенных позах, уставившись на запыхавшуюся фурию в дверном проеме. Они явно не ожидали, что их всегда собранная и спокойная педагог может появиться таким образом. Дети на секунду забыли, что делали, их лица отражали смесь удивления и восторга. Ты рассыпалась в извинениях, на что группа заулыбалась и наперебой стали хвастаться, что сами начали разминку, как взрослые. Ты уже в который раз с теплотой думала, что детки тебе достались самые лучшие, своими искренними улыбками спасающие от любой хандры.

Вот вы уже все вместе отдавались ритму мелодии, и мир снова обрел четкие границы. Ты считала шаги, мягко направляя маленькие тела в нужном направлении, поправляя вытянутую руку, корректируя поставленную ногу. Смех, чистый и радостный, прокатывался по залу время от времени, нарушая строгий ритм и напоминая, что это все же игра. Занятие прошло на одном дыхании, так же легко, как и прошлые. Ритм дня медленно, но верно возвращался в свое русло, отчего на душе становилось спокойно и светло. Дальше все пошло по плану — разбор сложной партитуры, прослушивание музыки для нового номера, бесконечные пометки в блокноте.

***

Владелец студии, мистер Эванс, был человеком средних лет, с мягкими, чуть уставшими манерами и несбывшейся мечтой о большой хореографии, похороненной под грузом быта и обстоятельств. Как горько было ставить крест на собственной карьере. Травма колена и долгое, унизительное восстановление не прошли без следа.

Мужчина тогда едва не скатился на дно, спасаясь от отчаяния в виски. Спасибо жене, этой хрупкой, но невероятно сильной женщине, которая вытянула его из трясины и поддержала в новом деле — открытии собственной студии. Жаль, что эта добрая женщина недавно покинула этот мир, оставив его один на один с пустотой и долгами, которые она при жизни так ловко умела прятать.

Мужчина разбирался с бумагами, касающимися студии — счета, напоминающие о долгах, письма, заявки. Гора бумаг, казалось, только росла. Было ли это связано с тем, что у студии настали не самые лучшие времена, или это просто стечение обстоятельств? Точно никто не даст ответа. От гнетущих мыслей его отвлек резкий, настойчивый стук в дверь. Мистер Эванс не ждал гостей. Он открыл дверь своего кабинета, и его лицо моментально побелело, как мел, увидев двух незваных гостей, чьи силуэты заполнили собой весь дверной проем.

- Добрый вечер, Мистер Эванс, — спокойно, почти лениво проговорил парень в желтой толстовке, посмотрев на мужчину сверху вниз и выдохнув ему в лицо едкий сигаретный дым. — Кажется, вы не ожидали такого сюрприза, - на лице парня расплылся холодный оскал, не предвещавший ничего хорошего. Худи вошел в кабинет, грубо толкнув мужчину в грудь, отчего тот, пошатнувшись, едва не рухнул на пол.

- Мистер Эванс, — раздался второй голос, плоский и отстраненный, будто доносящийся из-под земли. Худи был не один, Маски следовал за своим напарником по пятам, как тень. Он выглянул из-за плеча Худи, его взгляд скользнул по кабинету, не задерживаясь ни на чем. — Вы не выходите на связь. Это неправильно с вашей стороны. Глупо, - парень подошел к столу, его движения были экономичными, лишенными суеты.

- Что-то случилось у вас? Почему мы вынуждены приходить? — Худи продолжал наступать на бедного мужчину, заставляя его отступать вглубь кабинета. — Нам нужны ответы, мистер Эванс.

- Все… все хорошо, — заикаясь, выдавил из себя мужчина, чувствуя, как предательски дрожат его колени. — Все в силе.

- Чувствую ложь, — Худи тяжело, с театральным разочарованием вздохнул и быстрым, отточенным движением приставил холодное дуло пистолета к виску мужчины. Взгляд парня был абсолютно пустым, лишь брови слегка сдвинулись к переносице. Кажется, его и без того скудное терпение подходило к концу. — Позавчера вас не было на месте. Мы вынуждены были пересмотреть планы. Тц! Кусок дерьма, отвечай!

- Простите меня, я… я… больше не повторится такого, — лишь смог выдавить из себя мужчина, чувствуя, как по спине ползет ледяной пот».

- Почему приходится работать с таким говном?! — внезапно вспылил Маски, до этого молча наблюдавший из угла. Он резко подошел к мужчине. Тот не успел даже среагировать, как костяшки пальцев Маски со свистом рассекли воздух и с глухим стуком встретились с его щекой. Боль, острая и унизительная, пронзила все его существо. — Жди оповещения и не думай жаловаться или что-то выкинуть, ублюдок, - Маски недовольно цокнул языком, словно отгоняя назойливую муху, и направился к выходу, даже не взглянув на результат своего удара. Худи лишь коротко хмыкнул, с наслаждением вдохнул и последовал за своим другом. Мистер Эванс остался стоять посреди кабинета, прижимая ладонь к горящей щеке, в одиночестве кружась в водовороте страха, стыда и беспомощности.

Парни молча спускались к выходу. Маски был погружен в свои мысли, а Худи, достав телефон, что-то быстро набирал, его лицо было сосредоточено. Между ними висело тяжелое, гнетущее молчание, такое же густое, как и в том кабинете. В коридоре ты буквально налетела на них, выскочив из-за угла. Чуть не сбила с ног, обычно так говорят. Ты даже не разглядела, в кого врезалась, лишь бросила через плечо сухое, дежурное: «Извините, пожалуйста!» — и помчалась дальше, в сторону раздевалки. Парни недовольно пустили в твою сторону колючие взгляды. Худи убрал телефон и пошел к выходу, а Маски на секунду задержался, его взгляд, до этого мутный и отсутствующий, на мгновение сфокусировался и проследил за твоим стремительным движением, пока ты не скрылась за дверью.

- Пошли! У нас еще дела, — пробубнил Худи, грубо толкнув напарника в плечо. — Чего ворон ловишь? - Маски резко развернулся и молча последовал за другом. Что-то в нем действительно на мгновение дрогнуло, какая-то шестеренка в поврежденном механизме его сознания провернулась не в ту сторону.

«Запах. Слабые, но упрямые нотки чего-то сладкого, цветочного. Это были не духи, скорее гель для душа или шампунь. Наивный, чистый запах, не имеющий ничего общего с потом, табаком и химической вонью моего мира. Он врезался в обоняние, как тот удар в лицо Эвансу — внезапно и болезненно.»

- Долго он не протянет, — констатировал Худи, заводя двигатель их старой, намеренно неприметной машины. Они выехали на ночную улицу, каждый погруженный в свои мысли, но необходимость разрядить обстановку висела в воздухе. — Видел его лицо? Боится, ублюдок, — он достал сигарету, прикурил, выпуская в салон едкие клубы дыма. — Скоро красивое здание станет пустовать, — продолжил Худи, не отрывая взгляда от мокрого асфальта, подсвеченного фонарями. — Эй! Твою мать, я для кого тут распинаюсь? Блять, я же просил ездить со мной с чистой башкой!

- Отстань, блять, — сквозь зубы процедил Маски, глядя в свое боковое окно. — Я слышу тебя прекрасно. Если молчу, это не значит, что я не слушаю. И да, я в нормальном состоянии! Ты же знаешь все мои состояния.

- Подай знак хоть какой-нибудь, — продолжил уже спокойнее Худи, но в его голосе звенело раздражение. Он недовольно цыкнул и, приоткрыв окно, выбросил окурок. Парень резко нажал на педаль газа, и машина рванула вперед, вгрызаясь шинами в темноту. Худи после этого ни слова не сказал своему напарнику. Он понял — Маски впал в один из своих трансов, стал отрешенным и недосягаемым. Если бы Худи не знал его как облупленного, то подумал бы, что его мысли витают где-то далеко.

Маски открыл окно на своей стороне до конца, и ледяной ветер ворвался в салон, но он, казалось, не чувствовал холода, его взгляд был прикован к мелькающим, размытым огням ночного города. Впереди ждало еще одно поручение. Работа. Гребаная, бесконечная работа, которая не заканчивалась никогда, которая с каждым днем все глубже затягивала их обоих на самое дно, не оставляя шанса на свет.

Машина остановилась на заброшенной промзоне, где скелеты старых цехов упирались в грязное небо. Поручение было выполнено — решили судьбу очередного невезунчика. В воздухе все еще витал сладковатый, медный запах крови, смешанный с запахом страха. Маски молча вышел из машины, кивнув на прощанье Худи. Парень решил пройтись. Его друг что-то крикнул ему вслед, но слова утонули в шуме ветра. Маски не слышал. Он шел по улице, его тело гудело от адреналина и химии, которую он принял перед делом, чтобы «заточиться». Сейчас действие таблеток шло на спад, и на смену притупленной ясности приходила знакомая пустота, тяжелая и липкая, как смола.

Его комната, временное жилье, это можно было так назвать, находилась в самом дешевом отеле города. Камера с блеклыми стенами, застиранными шторами и вечным запахом отчаяния постояльцев. Он захлопнул за собой дверь, щелкнув замком, и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. В ушах стоял звон — отголосок криков, приглушенный наркотической пеленой. Руки слегка тряслись. Он снял куртку, на рукаве темнело бурое пятно. Он смотрел на него без эмоций, затем с силой швырнул в угол.

Он подошел к раковине, пустил ледяную воду и сунул голову под струю. Ледяные иглы пронзили кожу, на секунду прояснив сознание. Он поднял голову, поймал в зеркале свое отражение — бледное лицо, запавшие глаза с огромными зрачками, в которых читалась только усталость. Ни раскаяния, ни злости. Пустота.

Он потянулся к банке с таблетками, стоявшей на тумбочке. Разноцветные капсулы — одни чтобы уснуть, другие чтобы проснуться, третьи чтобы ничего не чувствовать. Он загнал в рот пару горьких пилюль, не запивая, и упал на кровать, уставившись в потолок с трещинами. Перед глазами снова проплыло лицо Эванса, искаженное страхом. А потом — мелькнувшее в коридоре другое лицо, живое, озаренное внутренним светом, с запахом цветов и шампуня.

Он с силой сжал веки, пытаясь стереть оба образа. Но они цеплялись, смешиваясь в абсурдный, болезненный коллаж. Ему снова захотелось заглушить это чувство, эту трещину в его привычной апатии. Он потянулся за следующей таблеткой. Сон, когда он пришел, был беспокойным и тяжелым, полным теней из прошлого и настоящего.

***

Вечер опустился на город тяжелым, бархатным покрывалом, поглощая последние краски дня. Ты даже не заметила, как пролетело время. Сегодня был настолько насыщенный день, что забыла о еде, пока знакомая из студии во время репетиции не сунула тебе в руки яблоко и шоколадный батончик с укоризненным взглядом. Благо, до материнских забот не дошло.

Твои дела в студии шли своим чередом. Музыка звучала, новая программа прогонялась снова и снова, тело запоминало каждое движение, каждое па. Ошибки находились и безжалостно выкорчевывались. И вот, когда мышцы начали ныть от усталости, а сознание затуманилось, пришло то самое чувство — глухое, почти физическое удовлетворение. Продуктивный день — счастливая ты. Другие девочки, занимавшиеся в соседнем зале, махнули тебе рукой, попрощавшись, ты устало улыбнулась в ответ. Пора и самой собираться, но не домой — обещала родителям заглянуть на ужин. Мысль об этом накрыла тебя легкой, но знакомой тяжестью.

Неожиданно мистер Эванс заглянул в зал. Ты кивнула ему и автоматически улыбнулась, но улыбка замерла и медленно сползла с твоего лица, словно тающий лед. Ты заметила неестественную, восковую бледность его кожи и отчетливый, багровый синяк, цветущий на его щеке. Ты замерла, не зная, как реагировать. Мужчина был не из тех, кто полезет в драку или наживет себе врагов, так ты всегда о нем думала. Он попытался снова улыбнуться, сказал что-то ободряющее о твоем прогрессе и поинтересовался, как проходит подготовка к конкурсу. Ты поддержала диалог, продолжая убираться в зале, но твои мысли были далеко, возвращаясь к тому утреннему столкновению с двумя незнакомцами. Жаль не посмотрела на них внимательно, хоть бы лицо запомнила.

- Мистер Эванс, с вами все в порядке? — тихо спросила ты, когда разговор начал затухать. Ты чувствовала исходящую от него напряженность, словно ауру страха.

- Конечно, все хорошо. Просто не самый лучший день, не бери в голову, пожалуйста, — он попытался снова натянуть маску нормальности, но его глаза, усталые и полные безмолвного ужаса, выдавали его с головой. Ты поняла, что выпытывать правду бесполезно — ее не скажут. Попрощавшись с мужчиной, ты покинула студию, и тревога, мелкая и назойливая, ушла вместе с тобой.

Не успела ты выйти на прохладный вечерний воздух, как телефон залился трелью, разрывая тишину. Ты закатила глаза и сделала глубокий, уставший вздох. Не нужно было быть ясновидящей, чтобы понять, кто звонит и чего хочет. Ты достала телефон и ответила на вызов, прижав аппарат к уху:

- Да,мам, — выдохнула ты, и в голосе прозвучала вся накопившаяся усталость. Хорошо, что она не видела твоего лица в этот момент.

- Ты уже едешь? — почти выпалила громко на другом конце провода. Твоя мама не отличалась ни деликатностью, ни тактом. Она была прямой, резкой и требовательной. - Боже, скажи, что ты уже в пути!

- Мам, пожалуйста, тише. Я не глухая. Я только вышла из студии и уже иду. Не переживай.

- Боже, ты могла бы выйти и пораньше. Не так часто мы ужинаем все вместе, - в ее голосе послышались знакомые нотки упрека.

- Мам! Я буду вовремя. Все, до встречи, — ты отключилась, не дав ей возможности продолжить. Грусть и раздражение клубком подкатили к горлу.

Родители любили тебя, безусловно, но по-своему, странно и удушающе. Если в детстве ты радовалась такому вниманию и опеке, то сейчас все иначе — ты инстинктивно старалась держаться на расстоянии, приходила в гости не так часто, как они хотели, ужинала с ними от силы пару раз в месяц. Тебе этого хватало, чтобы поддерживать видимость отношений, но им — никогда. Если бы они не выносили мозг и не осуждали каждый твой самостоятельный шаг, возможно, все было бы иначе. Но их любовь всегда была с условием — «вернись в приготовленную для тебя клетку».

***

- Неужели ты не понимаешь? — мама смотрела на тебя через стол с суровым, почти отчужденным выражением лица. Даже здесь, в дорогом ресторане с белоснежными скатертями и тихой музыкой, в ее взгляде читалось осуждение. Будь вы дома, она бы уже давно повысила голос. — Вообще слышишь себя?

- Мам, — ответила ты ей в том же тоне, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой комок. Отец молча наблюдал за вами, с аппетитом доедая свое блюдо, будто это был самый обычный ужин. — Прекрати. Можно сегодня провести вечер спокойно? Без упреков и наставлений на путь истинный.

- Мы смирились, когда ты пошла учиться туда, куда хотела. Мы смирились, когда ты переехала в тот свинарник из родного дома. Я даже промолчала, когда ты стала работать… там, — женщина сделала изящный глоток вина, но ее глаза метали молнии. — Однако всему есть предел, — она поставила бокал со звонким стуком. — Поигралась в самостоятельность и хватит. Возвращайся домой. Пора приходить в чувство и помогать отцу на фирме. Настоящее дело.

- Опять, — ты горько усмехнулась, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Хватит. Мне нравится так жить. Мне нравится моя работа. Да, я не гребу деньги лопатой, как вы, но мне хватает на жизнь, на которую я имею право! И не надо называть мою квартиру свинарником!

- Не повышай тон на мать, — вмешался отец, наконец оторвавшись от тарелки. Как всегда, он был на ее стороне, в этой слаженной команде против тебя.

- Что? Всегда так! — ты встала, отодвинув стул с таким грохотом, что соседи обернулись. — Спасибо за ужин, - ты резко схватила свою сумку, достала кошелек и швырнула на стол несколько купюр, - за ужин — с меня. Чтобы не обеднели, - не стала даже смотреть на них, не сказала «до свидания». Ты просто развернулась и пошла прочь, оставив их за спиной, оставив этот гнетущий спектакль. Из заведения ты вышла на улицу, и первые слезы гнева и обиды покатились по щекам. Внутри было так больно и пусто. Ты не могла понять, почему они не видят в тебе личность? Почему не могут принять твой выбор и поддержать, а не ломать? Ты не сидишь у них на шее, сама, своими силами пытаешься чего-то добиться, но для них это все — глупая блажь, недостойная их дочери. Так и хотелось разрыдаться навзрыд или крушить все вокруг, лишь бы выплеснуть эту накопившуюся боль.

Взяв себя в руки, ты направилась домой пешком. Даже тучка на небе не пугала тебя.