Стокгольм в голове

«Тьма. Снова она. На самом деле, ты уже так привыкла к ней. Особенно в этом месте. Она стала такой родной, даже теплой и уютной. Твои ноги уже не были босыми, а в мягких носочках. Ты даже удивилась этому. Вода тоже куда – то ушла, ее даже не слышно было.

Раздались эхом шаги спереди. Ты вглядывалась, кто сегодня твой гость в этом кошмаре. Силуэт уже стал отчетливее, яснее. Это была снова твоя мама.

- Мам? – удивленно спросила ты. Женщина была в том красивом платье, которое она купила на свое день рождение. – Думала, не придешь больше, - ты боялась, что на ее животе снова появится кровь, но ее не было.

- Дочка, - женщина улыбнулась. Так тепло сразу стало от этого простого действия. – Я пришла сказать, что горжусь тобой. Ты большая умничка.

- Что? Нет…это не так.

- Ты поступила так, как считала нужным. Все хорошо. Смотри, - тьма вокруг стала распадаться пятнами. Чувство, что краска заползает обратно в банку. Только эта банка – ты. Вся тьма пряталась в твоей собственной тени. Ты же ничего не чувствовала. – Теперь все будет хорошо, мое солнышко, - тьма вся исчезла, оставив лишь серость. Мама же улыбнулась и ушла туда, откуда пришла. Внутри тебя словно что – то рухнуло и стало так легко.»

Первое ощущение в этом мире — это не боль и дискомфорт. Это белый, слепящий глаза, безразличный свет. Он словно прожигал веки, заставляя их медленно, тяжело разлепиться (вовсе не хотелось этого делать). Ты противилась как могла, но в итоге победил враг – свет. Разлепила медленно веки, взгляд не мог сфокусироваться на чем – то одном. Мир перед глазами плыл, как в густом тумане. Отвратительное чувство было.

Второе чувство — запах. Это было хуже первого. Нос учуял резкий, стерильный (так тоже можно описать), холодный запах хлорки и лекарств, врезающийся беспощадно в ноздри. Он был таким чужеродным после спертого, прокуренного воздуха тех помещений. Запах крови и дыма, казалось, будет преследовать тебя всегда как самый верный спутник. Вот бы избавиться от него.

Третье – словно по - щелчку пришло осознание самой себя. Тяжесть. Непроглядная, свинцовая тяжесть во всем теле. Почувствовать себя камнем – не самое лучшее ощущение. Голова же была ватной, пустой. Мысли с трудом цеплялись друг за друга, они рвались, как старая паутина. Попытка пошевелить рукой отозвалась тупой, глубокой болью в плече и резкой, жгучей вспышкой где-то ниже, в боку. Чертова рана! Ссадины на лице и руках ныли, напоминая о себе при каждом мимолетном касании простыни. Хотелось провалиться снова в забытье, а потом проснуться, когда боль станет в разы тише.

Ты лежала в палате. Одиночной палате. Неужели отец постарался или сестра? Не хотелось об этом думать сейчас. Ты перемещала взгляд от одного угла к другому. Стены выкрашены в унылый, больничный цвет. От одного взгляда на него становилось тошно. Слева от койки стояла металлическая стойка с капельницей, от которой тонкая прозрачная трубка вела к игле, которая была в вене. Ритмичное, монотонное пиканье монитора было единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину в ебаной палате.

Память была дырявым решетом. Воронка, уходящая в темноту. Обрывочные кадры, лишенные смысла и последовательности. Среди этого появляется вспышка. Яркая, ослепительная. Выстрел. Не громкий, а глухой, хлопающий, отдающийся в костях. Пожар. Оранжевые языки, лижущие темноту. ар, бьющий в лицо. Едкий дым, перехватывающий дыхание. И сквозь это — крики. Не свои. Чужие. Отчаянные, полные ужаса. Ужас появился неожиданно в помещение, пришел наведать тебя (узнать, как дела?).

«Сестренка! Черт! Она же была там! Она была там... она»

Сердце бешено заколотилось от страха или волнения (переживания), писк монитора участился. Паника, острая и слепая, сжала по – хозяйски твое горло. Ты попыталась приподняться на локте, но боль в боку впилась когтями, заставив с стоном рухнуть обратно на подушку. Глаза затуманились от слабости и отчаяния. Хотелось все вырвать и отправиться искать Ее. В этом суматошном состоянии твой взгляд, метавшийся по комнате, наткнулся на диванчик у стены (как ты раньше не заметила его?). Он стоял в углу, залитый утренним светом от окна, который проходил сквозь тонкую щелку штор.

Там, именно там, свернувшись калачиком под больничным пледом, спала сестренка. Она была одета в чьи-то слишком большие, но чистые вещи. Ее волосы растрепались по подушке, щека была прижата к ладони. Она дышала ровно и глубоко, лицо спокойное, без следов ужаса. Живая. Неприкосновенная. Спавшая. Все внутри тебя замерло от этой картины. Паника отступила, сменившись оглушительной, немой волной облегчения. Ты просто смотрела на сестру, не в силах оторвать взгляд, словно пытаясь убедиться, что это не мираж, не сон, порожденный болью и лекарствами. Сколько она тут пробыла?

«Жива. Она здесь. Она в безопасности.»

Ты медленно, преодолевая слабость, повернула голову на подушке. На лице мелькнула слабая улыбка (ты не смогла удержать ее долго). Боль утихла, превратившись в далекий, глухой гул. Впервые за долгое время в твоей груди, выжженной дотла, что-то дрогнуло. Что-то теплое и хрупкое, такое родное. Ты думала, что навсегда похоронила в себе это чувство. Это не была радость. Это было нечто большее — тихое, щемящее, всепоглощающее спасение. Спасение не своей жизни, а ее смысла.

Ты не плакала, слез уже не осталось. Ты просто лежала и смотрела на спящую сестру, слушая ее ровное дыхание, смешивающееся с пиканьем монитора. И этот звук был самой прекрасной музыкой, которую слышала за долгие недели ада. Твоя рука с капельницей медленно, почти бессознательно, потянулась в сторону дивана. Пальцы слабо пошевелились, словно пытаясь дотянуться, коснуться, убедиться. В этот миг ты чувствовала себя не сломленной. чувствовала себя достигшей цели. Цена была ужасна. Но Единорог был жив. И ради этого можно было дышать дальше. Сквозь боль. Сквозь память. Сквозь все, что было и что еще предстояло.

***

Тихий вечер опустился на новый дом, окрашивая небо в пепельно-лиловые тона. Воздух был теплым, пахло недавно прошедшим дождем. Умиротворение в саду, ничего лишнего. Именно в таком месте можно перезагрузиться, а еще говорят, что время останавливается словно тут. Именно так можно описать внутренний двор нового родительского дома. Отец быстро нашел новое место. Он не слушал никаких возражений по поводу переезда. Взял вас в охапку и перевез. Сейчас он решил, что вы будете некоторое время с ним жить. Кто вы такие, чтобы пойти против его воли (особенно после всего). Вам обеим нужно восстановление

Ты сидела на ступеньках, прислонившись спиной к стойке перил, и курила. Движения были выверенными, автоматическими — затяжка, пауза, медленный выдох дыма в теплый воздух. Привычка, въевшаяся в плоть за те дни заточения, цепкая, как воспоминание. Ты курила не часто, но в такие вечера, когда тишина внутри становилась слишком громкой, сигарета помогала расставить хоть какие-то точки. Домашние смирились с этой привычкой, хоть и прочли кучу нотаций, что отец, что сестра.

Дверь веранды тихо скрипнула. На пороге появился отец с большим мягким пледом в руках. Его лицо было серьезным, в глазах — тень тревоги, которую пытался скрыть. Ты слышала, как он неспешно подошел к тебе, прихрамывая (авария не прошла бесследно, к сожалению).

— Тебе не холодно? — спросил он тихо. Однако тебе показалось, что его голос прозвучал особенно громко в вечерней тишине. — Доктор... доктор говорил, что тебе нельзя переохлаждаться. Ослаблен иммунитет.

—Нет. Не холодно, пап. Спасибо, - ты покачала головой, не оборачиваясь, но тепло улыбнулась. Мужчина в последнее время проявлял гиперопеку по отношению к вам с сестрой (на то были причины)

Отец не ушел, а подошел ближе и, не спрашивая, набросил все же плед тебе на плечи. Плед был мягким, пахнущим домом и стиральным порошком. Затем он сел рядом на ступеньку, вытянув ноги.

Вы молчали несколько минут. Ты продолжала не спеша курить, отец смотрел на засыпающий сад.

— Как... как твои сеансы у доктора? — наконец осторожно спросил, подбирая слова. Мужчина не хотел, чтобы ты воспринимала его слова в штыки. — Она... помогает? Говоришь ли ты с ней обо всем?

— Она помогает. Говорить. Разбирать по кусочкам ситуации, но она не волшебница. Увы… Она не поможет собрать обратно то, что разбито вдребезги, - ты повернулась к отцу. Ты сделала последнюю затяжку, потушила окурок о бетон ступеньки. — Я никогда не стану прежней, пап. Твоя дочка, маленькая принцесса – следопыт, которой я была... ее больше нет. Остались... осколки. И доктор помогает мне научиться жить с ними, не ранясь об острые края, - тихо проговорила ты. Знала, что отцу больно слышать эти слова, но это ведь правда. Мужчина также понимал это, но пока не принял еще этот итог. Ему нужно время.

— Ты — наша. Мы будем рядом, всегда. Мы не дадим тебя в обиду никогда больше. Мы поможем тебе... вернуться к жизни. К новой жизни, — он говорил так тепло и искренне. Интересно, он успокаивал тебя или себя?

— Знаешь, пап, - начала ты. Мужчина стал внимательно слушать тебя, самые страшные уроки... мне преподали словами. Они могли часами философствовать. Говорили, что боль — это всего лишь информация. Что предательство — это базовая опция человеческой прошивки. Что мир — это супермаркет, и у каждого есть своя цена, — ты горько усмехнулась. Знала, что чувствует отец от таких слов, но держать все в себе, особенно накопленные эмоции не могла (врач говорил делиться с близкими, чтобы знать, что ты не одна). — Самое ужасное было не тогда, когда меня били. А когда я начала... понимать. Видеть их логику. Считать их мысли своими. Когда я смирилась с их картиной мира. Приняла её, — ты закрыла глаза, словно отгоняя видения, эти образы. — Ирония в том, что в тот период... они были с мной честнее всех в моей жизни. Не притворялись добряками. Не врали о своих намерениях. Не обещали света в конце тоннеля, — тут твой голос дрогнул. — И самое страшное... что в какой-то момент я начала искать у них... одобрения. Их взгляда. Их кивка. Их защиты. От них же. Это было... чище, чем ложь моего брата.

Мужчина все это слушал, не прерывая. По его спине бежали мурашки. Он видел перед собой не ту улыбчивую девочку, а чужого, опаленного изнутри человека.

— Пап, как только закончится курс лечения и реабилитации... я уеду из города. Продам свой дом, я не смогу вернуться уже туда. Мне нужно... исчезнуть отсюда. Начать всё с чистого лита. Где-нибудь, где меня никто не знает. Где никто не будет смотреть на меня и ждать, что я вдруг стану прежней. Где я смогу... примерить эту новую себя, не оглядываясь на прошлое. У меня же уже есть прогресс.

— Хорошо, — прошептал он (видимо все понимал прекрасно). — Но обещай... Обещай, что куда бы ты ни уехала... ты всегда будешь звонить. Всегда. Хоть раз в день. Просто чтобы я знал, что ты... что ты есть. Мы будем ждать. Мы всегда будем ждать, - сколько теплоты и заботы в его голосе.

Ты молча кивнула, положив голову на плечо отца. Вы сидели так в полной тишине, под одним пледом. Такие родные души, но разделенные пропастью одного ужасного года, однако вы пытались сократить эту пропасть. Отец будет молиться, чтобы ты, искалеченная, но живая, нашла в себе силы не сделать тот самый, последний, необратимый шаг в темноту.

- Идем ужинать, там что – то необычное нас ждет. Твоя сестра постепенно осваивает кулинарию. У нее получается это очень хорошо.

- Главное, чтобы не пересолила, - посмеялась ты. – Иди, я догоню тебя. Сейчас приду, - отец потрепал тебя по голове, как в детстве, а ты невольно улыбнулась и сделала глубокий вздох.

«Толпа. Толпа людей на улице, и ты, стоящая по середине этого потока. Они не останавливались. Чувствовала себя потерянной. Только вот стоять на месте, это не вариант. Ты направилась вперед, иногда толкая проходящих мимо людей и оглядываясь вокруг.

Вдруг... в толпе на другой стороне улицы мелькнуло лицо. Знакомые черты, этот взгляд, знакомый наклон головы. Худи.

Сердце не ушло в пятки от страха. Не заколотилось в панике. Внутри что-то заныло. Глубоко, по-старому знакомо. Тяжелое, темное, тревожное... Предвкушение? Словно пружина внутри тебя, долго сжатая, вдруг дрогнула, готовая распрямиться.

На твоих губах, абсолютно непроизвольно, появилась улыбка. Не радостная. Не счастливая. Скорее... узнающая. Горькая. Почти что-то вроде тоски.

Ты моргнула — и его не стало. Был ли он там? Или твоя израненная психика, тоскующая по привычному адреналину и ясности той жизни, породила призрак? Ты не знала и не могла дать ответ на этот вопрос. Улыбка медленно таяла, оставляя после себя лишь леденящую пустоту.

Ты направилась дальше через толпу, а потом свернула в закоулок. Неожиданно под ногами снова оказалась вода. Только вокруг не было тьмы, как раньше. Осмотрелась по сторонам, не хотела идти дальше. Снова окунаться в те кошмары, что были раньше

Из глубины прохода, из сгустка теней, шагнул Худи. Призрак? Галлюцинация? Он вышел в полосу тусклого света от уличного фонаря, и его черты стали четкими, знакомыми до боли. Холодные глаза уперлись в тебя, не мигая. Ты не смогла издать ни звука. Воздух застрял в легких. Не страх. Не ужас. Шок. Абсолютный, парализующий шок от того, что кошмар здесь снова с тобой. Он остановился в двух шагах, его взгляд скользнул по твоему лицу, заметил дрожь в руках, которую ты безуспешно пыталась скрыть.

- Ну, привет, зайка. Подросла. Отоспалась, — его губы дрогнули в подобии улыбки, но глаза оставались ледяными.

- Ты... Как ты...

- Я? Я всегда там, где нужно. Особенно когда меня ждут. А ты ждала. Я видел твой взгляд. Он у тебя не изменился. Пустой. Голодный. Таким и должен быть, - с его уст сорвался смешок.

Твое дыхание перехватило от этот смешка. Шквал воспоминаний нахлынул снова. Худи наклоняется чуть ближе, его шепот обжигает твою кожу. Его пальцы почти касаются твоих волос. Он держит в своих пальцах, кончики твоих волос. Ты не отвечаешь. Внутри все замерло. Только сердце бешено стучит.

- Поживай, зайка. Играй в добрую девочку, притворяйся, — он отступает на шаг, и тень снова начинает поглощать его. — Но не забывай. Это всего лишь костюм. Под ним все та же грязь. И она рано или поздно потребует своего.»

Ты распахиваешь глаза и падаешь на пол. Осматриваешься вокруг, ты в своей комнате, дома и все хорошо. Только сидишь возле кресла с пледом. Снова уснула на кресле в позе эмбриона.

- Твою мать… кошмары вернулись. Ничего, доктор снова выпишет таблетки, и я вернусь. Никто не должен видеть истинную меня…

Ты до сих пор задаешься вопросом, почему выстрел оказался провальным? Он специально? Чтобы он промахнулся, этого не может быть. Остается лишь гадать…