Глава 2.
Она меня сперва не заметила, а я заметил её в толпе. Она не смотрела ни на кого, её взгляд был опущен. Лишь увидев её, я понял каково это - одиночество в толпе. Это намного страшнее обычного одиночества. Она поначалу дичилась всех, как запуганный загнанный зверёк. Когда мы только познакомились, Надя рассказала, что была затравлена всей школой, а затем прошлым колледжем. И всё это всего лишь из-за внешности. И в детсаду было то же самое. Странные существа эти люди. А она... она какая-то другая. Не знаю хорошо это или плохо. А может и хорошо, и плохо сразу. В ней словно живут две разные личности. И то же самое она говорит про меня. Говорит что я чуткий и заботливый, и в то же время холодный и жестокий. Есть такое, согласен, даже и не поспорю. Она всегда оказывается права. Ещё одно её качество, которому я поражаюсь.
Надя заболела в первые же дни учебного года, и почти месяц её не было. Я видел, как она хваталась за сердце, и как дрожали её руки. Она сказала, что заметила меня на фото в Ватсапе, где мы на какой-то экскурсии. И... сказала, что я самый симпатичный парень из всех, сначала увидела меня, а затем остальных. Я же другого мнения о себе. Когда она вернулась с больничного... должен быть вот-вот день посвящения в первокурсники. Я живу в общаге, и репетиция должна была проходить там. И я воодушевлённый, что могу приблизиться к красавице, спросил, придёт ли она на репетицию. Девушка азиатской внешности не поняла, что я её спросил и я повторил вопрос уже по-русски. Она твёрдо ответила отказом. Моё воодушевление вмиг улетучилось. Но... на что-то большее я и не надеялся. Она ответила так холодно, но посмотрела на меня с каким-то сочувствием. И втрескался в неё по уши ещё больше. Я начал здороваться с ней. Она тихо застенчиво приветствовала меня. Потом она довольно быстро привыкла ко мне, и уже первая здоровалась и даже улыбалась, не сколько своими пухлыми детскими губами, а сколько глазами-алмазами. Для меня она была живым воплощением мечты... такая далёкая и такая прекрасная, как самая яркая звезда на небе. А потом эта, казалось бы, звёздочка свалилась мне на голову и задавила всем своим весом. Она боялась любви, она боялась обжечься. Но она нуждалась в ней, как никто другой. Словно заморена голодом, и хочет есть, есть и ещё раз есть. Когда я узнал её поближе, она уже не казалась такой привлекательной... она перестала быть загадкой, перестала быть тайной. Она стала как раскрытая книга. Когда я это высказал ей с осуждением, она незаметно убежала. Иначе бы взорвалась. И начала писать гневные сообщения. Сообщения не были оскорбительными, просто я понял, что Надя в гневе. Она переживала, что не может быть как все, что ей тяжело. И в этом она напомнила меня самого. Но я догнал её и потушил огонь, что разжёг. Я... я был не осторожен. Ведь она такая хрупкая, как нежная фарфоровая кукла. Я постоянно её разбивал, она становилась такой же уродливой... как я сам. Она и так была разбита, а я её добил. Не знаю, почему у меня такая тяга разрушить прекрасное. Сейчас люди очерствели и перестали его ценить. Общество деградировало. У следствия есть причина. Люди потакают своим слабостям, своим тёмным желаниям, вместо того, чтобы искоренить зло. А Надя... этот мотылёк пытается взмахнуть своими тонкими хрупкими крылышками, но не может. Она как прекрасный цветок, выросший на дурной почве. Ибо окружающая среда оказывает большое влияние на любой живой организм. Один японский учёный провёл интересный эксперимент. Он растил два цветка. Оба поливал, но отношение было неравным. Один цветок хвалил и признавался ему в любви. Другой же ругал и обзывал. В итоге первый цветок вырос большим и прекрасным, а второй... а второй засох, завял. Так и с людьми. Надя много рассказывала о своей жизни. Я тоже ей рассказывал, и мне кажется, наши истории немного схожи. Оба изгои в школе и обоим не хватало отеческой любви. Надя сказала, что очень доверяет мне, видит во мне своего отца. Как только мы начали встречаться, мы оба были в депрессии.