28 глава
Он открыл глаза — не сразу, не уверенно, как будто в первый раз за всю жизнь. Медленно, с трудом, сквозь липкую пелену боли и странного оцепенения, глаза Пэйтона уловили свет. Он моргнул. Комната была белая, почти пустая. Лишь ритмичный звук монитора и лёгкий шорох кислородного аппарата разрушали тишину.
В горле першило, губы были сухими, язык — словно чужой. Он не мог говорить, не мог даже двинуться. Всё тело ныло. Жгло в боку, и жжение пробивалось сквозь слой лекарств, как пламя сквозь вату. Он не помнил момента, когда потерял сознание, но знал — что-то случилось. Что-то важное.
А потом он увидел её.
Она сидела рядом, согнувшись, уронив голову на край кровати. Локоны спадали на плечо, пальцы судорожно сжимали его ладонь — не отпуская. Мила.
Пэйтон попытался пошевелиться, но лишь лёгкий вздох сорвался с его губ. Она сразу подняла голову. Глаза заплаканные, уставшие, но в них — свет. Словно впервые за долгое время.
— Ты… — прошептала она, как будто боялась, что если скажет громко, он снова исчезнет. — Ты здесь.
Он хотел ответить. Хотел сказать, что всё в порядке. Что он с ней. Что не даст ей больше плакать. Но боль сжала его грудную клетку, и лишь слабое дрожание пальцев выдало его попытку.
— Не говори. Пожалуйста, не говори. — Она наклонилась ближе, прижалась лбом к его руке. — Просто… будь. Хоть немного.
Он был. Он чувствовал её тепло. И оно держало его на этом свете сильнее, чем любые капельницы. Он не мог двинуться, но знал: пока она рядом — он не упадёт.
Прошло два дня.
Он лежал неподвижно. Всё так же. Врачи говорили, что важное не только то, что он пришёл в сознание, а как он пройдёт восстановление. Мила слушала их, сжав кулаки, но снаружи оставалась спокойной. Только ночью, когда никто не видел, она плакала в ванной.
Она кормила его с ложечки, держала пластиковый стакан с водой, помогала повернуть голову, чтобы не затекала шея. Она вытирала ему лоб, поправляла одеяло, стирала простыни, приносила его футболки, просто чтобы он чувствовал себя хоть немного как раньше.
Но он был другим. И она тоже.
Каждое его движение — будто борьба. Вены на шее натягивались, губы бледнели, лоб покрывался потом. Иногда он срывался — на хрип, на боль, на стон. Но каждый раз, когда хотел сдаться, видел её. Её взгляд. Твёрдый. Мягкий. Надежный.
Однажды утром она вошла в палату раньше, чем обычно. Слёзы не высохли после бессонной ночи. Она шла медленно, будто под ногами не пол был, а хрупкий лёд. В голове — пульсирующий страх: а вдруг этой ночью всё изменилось? Вдруг он снова… ушёл?
Но когда она вошла, он уже смотрел. Его глаза были открыты.
— Доброе утро, — прошептала она, и голос сорвался.
Он едва заметно кивнул.
Это было всё, что ей было нужно.
Дни текли как мед. Он не мог ходить. Не мог долго сидеть. Порез в боку всё ещё был в опасной зоне, врачи опасались внутреннего кровотечения. Его лицо осунулось, ключицы торчали, как обломки костей после боя. Но каждый день он боролся.
Иногда они молчали. Долго. Она сидела рядом, он — смотрел в потолок или закрывал глаза. Но даже молчание было как прикосновение.
Иногда она говорила — про друзей, про Дилана, про Райли, которая притащила пирог и разогнала врачей, как муравьёв. Про Лео, который не может поверить, что «тот самый Пэйтон» теперь в больничной пижаме. Про себя. Про то, как страшно. И как сильно она его…
— …люблю, — сказала она однажды, тихо, почти шёпотом, боясь, что он спит. — Даже если ты не слышишь. Я должна это сказать. Я не знала, что можно так — дышать кем-то. Жить кем-то. И так бояться потерять.
Он сжал её пальцы. Слабо, но уверенно. Она не плакала. Не позволила себе. Просто склонилась над его рукой и поцеловала ладонь.
Вечером он посмотрел на неё, как будто в первый раз. Он лежал, голова немного повернута, глаза глубоко тонули в её лице, в изгибе губ, в дрожании ресниц.
— Ты красивая, — прохрипел он.
Она засмеялась и разрыдалась одновременно.
— Ты идиот. — Она закрыла лицо руками, потом снова взяла его руку. — Ты совсем дурак, если думаешь, что я когда-нибудь уйду.
Пэйтон не победил. Он выжил. И теперь каждый вдох — это напоминание, какой ценой.
А Мила не сдалась. И это стало их общей трассой. Пока ещё с выбоинами, с авариями, но с шансом на финиш, которого они сами выберут.
И однажды, когда он смог сесть на кровати и поднять взгляд, она наклонилась к нему и прошептала:
— Ты не проиграл. Просто чуть свернул с трассы.
И он улыбнулся.
Не той дерзкой, самоуверенной улыбкой, какой она привыкла видеть на старте.
А настоящей. Улыбкой человека, который знает, что его спасли. Что он — не один.
Улыбкой того, кто будет жить. Ради неё.