Нить судьбы

Я сидела на крыльце, опёршись локтями на холодное дерево и наблюдала, как лёгкий ветер треплет травы, а вдалеке медленно исчезает солнце, окрашивая небо в тёплые оранжевые оттенки. Тишина окутывала меня, но в голове не утихала буря мыслей.

Я задумчиво смотрела в даль, в ту самую точку, где земля плавно встречается с горизонтом. И как ни пыталась, не могла избавиться от мысли, что между Диланом и Дамианом такая пропасть, что порой было сложно поверить в их схожесть.

Дилан в моих воспоминаниях был наполнен светом, молодостью и страстью к жизни. Он был полон амбиций и сил, но эта энергия порой заставляла его быть жестоким и неумолимым. Его глаза горели, но в них не было той глубины, что я видела в глазах Дамиана.

Дамиан же был совсем другим. Он был спокоен, словно человек, который пережил века. В его спокойствии скрывалась невероятная сила и мудрость. Каждый его взгляд был проникнут глубоким пониманием жизни и вечности. Он был как тень, скрывающая всё, что когда-либо было.

Дамиан казался чужд этому миру. Его поведение было уравновешенным и благородным, словно он окружённый почтением.привык к жизни в роскошных залах. Его манеры были изысканными, каждый жест выверен, как у того, кто всегда знал, как должен вести себя человек высокого статуса. Он не спешил, его движения были плавными и размеренными, каждое слово имело значение.

Сдержанность — вот что определяло его характер. В его глазах редко читалась буря эмоций, они были глубокими и непроницаемыми. Он не любил показывать чувства, предпочитал держать их внутри, скрывая за маской спокойствия. Никаких взрывных эмоций, как у Дилана. Он был собран, спокоен, его слова произносились чётко и уверенно.

И вот тут начиналась разница. Дилан был живым огнём, тянул за собой, горел, но быстро выгорал. Его страсть и пыл были видны в каждом взгляде и движении. Он не боялся показывать свои эмоции, что делало его настоящим. В нём не было сдержанности, как у Дамиана. Он жил на полной скорости, его кровь не знала границ.

А Дамиан был,как холодный камень-неподвижный и мощный, сдерживающий себя и всех вокруг. Всё, что он делал, было идеально выверено, каждое слово — взвешено. Это была сила, скрытая в сдержанности, сила-намного более глубокая, чем та, что исходила от человека, живущего на эмоциях.

Разница между ними была как две противоположные силы. Абсолютно разные.

Пока я сидела на крыльце, задумчиво глядя в даль, ко мне подбежала старушка, торопливо осматриваясь вокруг:

— Вы не знаете, где сейчас Его Величество? Мы принесли для него новое одеяние, — спросила она, протягивая ткань.

Я взглянула на неё и покачала головой:

— Не видела его с утра, — ответила я, пожимая плечами.

На самом деле, я люблю поспать до обеда, в то время как Дамиан спит всего несколько часов и исчезает с первыми лучами солнца. Он будто растворяется в воздухе, оставив после себя лишь холодный след:

— Но я могу передать ему, — сказала я, улыбнувшись.

Старушка с благодарностью приняла предложение:

— Спасибо, — сказала она и протянула мне письмо. — И напомните ему, пожалуйста, что сегодня годовщина.

Я замерла, переводя взгляд с письма на её лицо, пытаясь понять, что именно она имеет в виду. Годовщина? Смерти? Или чего-то другого?

Сердце ёкнуло, будто внутри от чего-то болезненно сжалось. Эта фраза могла означать многое — годовщина свадьбы, годовщина смерти...

Но что конкретно она значила для Дамиана? Мой разум метался в поисках ответа, а любопытство не отпускало.

Я не могла спросить напрямую. Это было не моё дело, да и, в конце концов, я не должна была вмешиваться в чужие переживания. Но боль, словно ледяная рука, сжала мою грудь. Говорят, что так болит душа, но с чего бы мне себя так чувствовать? Почему именно сейчас?

Я закрыла глаза, и в голове вновь промелькнула сцена из ночного сна. Мы стояли на старом мосту, окружённом туманом, который будто поглощал всё вокруг, оставляя лишь нас двоих. Он улыбался мне той странной, чуть грустной улыбкой, которая была так знакома и,в то же время,чужда. Мы стояли рядом, но между нами не было ни слов, ни звуков, лишь тихий шелест воды, что касалась камней у подножья моста. Это было странное чувство — как будто между нами существовала невидимая связь, которую я не могла понять, но которая ощущалась так отчётливо.

Я вздохнула, прогоняя эти мысли. Бред! Какое связывание, какой мост? Мы же просто знакомы, и это не может быть правдой. Никаких мистических связей, никаких судьбоносных пересечений! Такие вещи только в фильмах, в которых всегда что-то невероятное случается, а потом герои переживают какие-то удивительные события. Это не было бы настоящим.

Но почему тогда так сильно ощущается эта связь? Почему этот сон не выходит из головы?

Я встала, немного шатаясь, и схватила одеяния и письмо. Моя голова была полна мыслей, но я не могла сидеть, не зная, где он. Дамиан исчез, и я чувствовала, что нужно найти его. Шаг за шагом я двигалась по деревне, с надеждой, что увижу его где-то на полях или среди улиц. Но его не было ни там, ни в городке.

Мои шаги привели меня к старику Яру, который, заметив меня, остановился и спросил:

— Вы ищете Его Величество? Он сейчас в саду.
— Сегодня годовщина его смерти, вы поэтому его ищете?

Слова Яра повисли в воздухе, и я почувствовала, как моё лицо застыло в недоумении. Я и не думала, что у душ здесь, в этом месте, есть такие важные аспекты жизни-такие моменты, которые значат больше всего. Я не могла понять, что же на самом деле означают эти традиции и что скрывается за ними.

Яр, заметив моё замешательство, улыбнулся, но его взгляд был тяжёлым, словно он сам что-то переживал:

— Живые празднуют свои Дни Рождения, а для мёртвых важен один день — день смерти, — сказал он, в его голосе звучала глубокая тоска. — Мы ненавидим этот день, но и тоскуем по нему. Это был последний день из нашей жизни, последняя возможность что-то исправить. Но, как видите, мы все здесь... и ничего не успели.

Он немного помолчал, глядя куда-то вдаль, и продолжил:

— Как правило, мы не празднуем годовщину смерти. Души выпивают вина, возводят алтарь для своих предков, и весь день носят белые одежды. Смерти нечего праздновать, и роскошных торжеств не бывает. Но мы все знаем, в какой день и кто из нас умер. Мы забыты для живых, и только другие такие же, как мы души,могут помнить нас.

Я слушала его, не зная, как правильно отреагировать, когда Яр взглянул на меня и мягко добавил:

— Его Величество ушёл в сад, а вам, наверное, следует пойти туда.

Я кивнула и, ещё не успев спросить, вдруг сказала:

— Вы сказали, что в этот день вы носите белые одежды?

— Да, это же день смерти, значит, траур, — ответил Яр.

Но вдруг мне пришло в голову, что госпожа Лидия принесла Дамиану новые одежды. Я вспомнила её слова и неожиданно спросила:
— Но госпожа Лидия принесла для Дамиана снова чёрно-красные одежды...

Яр внимательно взглянул на меня, словно пытаясь понять, о чём я говорю:

— Госпожа... — его взгляд стал серьёзным, он пристально посмотрел в мои глаза. — А вы разве не знаете, что означает цвет одежды Его Величества?

Я отрицательно покачала головой. И в этот момент из-за угла появился Маль, тот самый грубиян, который сразу же вмешался в разговор:

— Этот цвет называют жертвенно-красным, — сказал он с таким тоном, будто знал, о чём говорит, — потому что Король будет в нём последней жертвой для своего народа.

Я стояла в недоумении, не зная, что думать об этих словах, когда старик Яр, не растерявшись, резко прервал его:

— Иди отсюда, иди! Проспись уже и начни нам здесь помогать!

Я лишь немного удивлённо смотрела на сцену перед собой, ощущая, что вокруг меня разворачивается что-то большее, чем я могла понять.

Я задумчиво посмотрела на старика Яра и решилась задать вопрос, который мучил меня:

— Маль сказал правду? — спросила я, пытаясь собрать мысли.

Яр ненадолго задумался, прежде чем ответить:

— Отчасти. Этот цвет действительно носит название  «жертвенно-красный».В те времена Король носил это одеяние во время свершения не самых хороших поступков. Но последней жертвой стал сам Его Величество. Его похоронили в этих одеждах, и поэтому он носит только их.

Я сглотнула комок, который появился в горле, и, несмотря на своё смущение, не удержалась, вспомнив уроки истории:

— Но разве Короля хоронили не в золотых одеждах?

Я заметила, как староста пристально посмотрел на меня, словно оценивая, что я совсем не в своем месте. Это наивное любопытство было, возможно, неуместным для людей, как и я.

— Если бы он был таким благородным, он бы не попал сюда, — сказал Яр. И от его слов внутри у меня всё неприятно скрутилось.

Я хотела что-то ответить, но запнулась. С одной стороны, меня не должно было касаться то, что произошло в прошлом Дамиана, но любопытство, или что-то другое, толкало меня узнать хоть какие-то подробности.

— Большего я сказать не могу, — сказал староста, извиняясь и улыбаясь. — Никто не знает, что произошло в прошлой жизни Его Величества, разве что госпожа Ария. Она и он больше всех здесь, вероятно, они из одного века. Но за сплетнями лучше к старухе Элле. Я могу рассказать только факты, а всё остальное мне неизвестно. Если вам интересно, спросите у самого Его Величества. Кажется, он хорошо к вам относится.

— Не думаю, что могу спросить о таком, — ответила я, не уверенная в том, как это будет воспринято.

Яр улыбнулся и кивнул, будто понимая, о чём я говорю:

— Верно, и никто не может. Мы не любим говорить о своём прошлом. Вот вы, почему умерли? — неожиданно спросил он.

Я замолчала, не зная, как ответить, но всё же решилась, сдерживая эмоции:

— Я сама с собой покончила, не смогла жить, не смогла бороться.

Старик вздохнул, тяжело проглотив слова:

— Вы здесь по ошибке — да, — сказал он, с печалью в голосе. — Но не другие души. Я был головорезом, — сказал он, внезапно открываясь. — Не потому что мне хорошо платили, а потому что мне нужны были деньги. Деньги были нужны, но мне нравилось это. В итоге я настолько втянулся, что убил даже своих родных. Когда не было заказов, я страдал, как от жажды, и шёл убивать. Я нахожусь здесь почти пять сотен лет.

Его признание было тяжёлым. Сотни лет мучений за преступления, которые он совершил. В голове возникли вопросы о том, что же случилось с Дамианом, если Яр был здесь за свои грехи.

— За массовые убийства пять сотен лет, — прошептала я в шоке. — Тогда что же сделал Дамиан? Нарушил все законы разом?!

Старик Яр молчал некоторое время, словно переваривая мои слова:

— Если Короля похоронили в этой одежде, значит, ничего хорошего не произошло, — сказал он, подводя итог. — Мы все имеем жуткое прошлое, и мы все стёрты из истории. Наша дата смерти — это всё, что у нас есть. Это как последняя возможность вспомнить своё прошлое и переосмыслить свои ошибки. Мы не можем искупить здесь свои грехи, но можем вечно помнить их, бесконечно извиняясь перед теми, кому пришлось страдать из-за нас.

Эти слова задели меня за живое. Сколько бы не прошло времени, от ошибок нельзя избавиться, а вечные сожаления — это всё, что остаётся.

Шаги мои были медленными, но уверенными, когда я направлялась к саду, о котором мне сказал старик Яр. В голове не утихали его слова. Я всё еще переваривала то, что он сказал о Дамиане и его прошлом, пытаясь собрать все пазлы воедино.

Что могло быть в жизни Дамиана такого, что заставило его исчезнуть из истории, затмить его имя, стереть всё, что он сделал? Сотни лет, тысяча лет — это целая вечность, и он был здесь, среди нас, в этой странной, забытой реальности. Но за что он здесь? Как он мог стать частью этой туманной, мрачной истории?

Я пыталась представить его прошлое, его поступки, но ничего не могло соединиться. Ведь тот, кого я видела, был совсем другим. Он был холоден, сдержан, но и по-настоящему добр. Он был тем, кто предан своему долгу, кто помогает тем, кто нуждается. Почему тогда такая цена за его ошибки?

С каждым шагом я пыталась проанализировать его жизнь. Столько времени прошло. Тысяча лет — и это время, которое могло бы вычеркнуть имя любого, даже если бы он был величайшим правителем. Что же такого произошло? Может, это было не просто одно событие?Может, это был целый поток ошибок, тяжёлых решений, за которые он теперь расплачивается.

Меня терзали вопросы, но ответы оставались где-то глубоко, скрываясь от меня. Мне было трудно поверить, что такой человек, как Дамиан, мог бы что-то совершить настолько страшное, что этого стоило бы. И всё же, если бы он был таким, каким он казался, почему тогда он оказался здесь, среди душ, забытых временем?

Я не могла понять, что он сделал. Возможно, в его прошлом скрыта какая-то тень, о которой я не имела представления. Но почему он носит эти чёрно-красные одежды? И почему, несмотря на свою трагичную судьбу, он так холоден, словно это всё уже не имеет значения?

Мои мысли были беспокойными, и только сад впереди, в который я всё ближе приближалась, мог стать тем местом, где я хотя бы немного смогу найти ответы, или, по крайней мере, продолжить искать их.

Я не влюбилась. Нет, это не то чувство. Но почему-то, когда он рядом, внутри всё переворачивается. Это странное притяжение, которое не поддаётся объяснению. Каждое его слово, взгляд — всё,как будто тянет меня к нему. Бабочки в животе, которые я не могу игнорировать. Это не любовь, но нечто большее,-нечто, что не сдержать.

Я медленно шла по саду, вдыхая свежий аромат цветов и трав, стараясь отпустить мысли о том, что я только что узнала. Дамиан сидел на мягкой зелёной траве, его фигура казалась такой спокойной и умиротворённой среди буйной растительности. Но вдруг, когда я была совсем рядом, змея, спрятавшаяся в траве, стремительно укусила его.

Я вскрикнула от страха и подбежала к нему.Сердце резко затрепетало, ожидая увидеть ужас. Но Дамиан даже не вздрогнул. Его лицо осталось неизменно спокойным, и, что меня ещё больше удивило, он улыбался, словно ничего не случилось.

— Ты в порядке? — с трудом выдавила я, пытаясь понять, как он может быть таким безразличным к тому, что только что произошло.

Он посмотрел на меня с лёгкой улыбкой, а его глаза были настолько безучастными, что я ощутила какой-то холод, исходящий от него:

— Я не чувствую боли, — сказал он спокойно. — И эмоции... они для меня уже не существуют.

Мои слова застряли в горле. Я замерла, не в силах осознать, как такое возможно. Как может человек не чувствовать боли?
Не переживать ни малейшей эмоции, даже, когда его укусила змея?

Он заметил мой взгляд и пояснил:

— В этом мире невозможно снова умереть. Всё, что осталось — это пустота. Эмоции не для меня. Они не могут меня коснуться.

Я была ошеломлена. Не в силах справиться с этим, я всё-таки спросила:

— Ты не способен испытывать эмоции?

Дамиан кивнул, и на его лице промелькнула лёгкая печаль:

— Это не болезнь, а состояние. Редкое. Я просто научился подражать людям, запоминать их реакции, чтобы как-то существовать в этом мире. Я не чувствую, но могу воспроизводить, что другие чувствуют.

Я была поражена тем, что услышала. Его слова звучали как откровение, и что-то внутри меня сжалось. Всё, что он был, это маска, повторяющая чужие чувства, не имея своих собственных.

Он посмотрел на меня с искренним интересом, улыбаясь:

— Ты первая, кто поняла это за тысячу лет. Я так плох в копировании эмоций?

Я не могла сдержать улыбку и честно ответила:

— Ужасен.

Дамиан слегка нахмурился, но не обиделся.

— Ты улыбаешься, когда должно быть больно, — продолжила я.
— Многие так делают, пытаясь скрыть свои чувства, свою боль. Но глаза выдают правду. Твои глаза не говорят ничего. Если бы я не знала тебя, я бы посчитала это жутким.

Он немного усмехнулся, но в его взгляде мелькнула тень воспоминаний:

— Один человек сказал мне почти то же самое, — сказал Дамиан тихо. — После смерти мне стало ещё сложнее понять чужие эмоции.

Я вздохнула, осознавая, что с ним на самом деле не так просто общаться. В его глазах была такая бездна, которую я не могла понять. Это было не просто сложно — это было жутко, и всё, что я могла сделать, это просто признать, что с ним действительно нелегко иметь дело.

Мы поднялись, собрались и, взяв вещи, направились в сторону алтаря. Лёгкий ветерок трепал волосы, а вечернее солнце расставляло тени, словно предвестие чего-то важного. Я шла рядом с Дамианом, в голове всё ещё крутились мысли о том, что я узнала.

Мы решили взять персиковое вино, как для части ритуала, и Дамиан повёл меня в сторону небольшой винодельни.
Шаги были размеренными, почти в такт тихому шелесту травы. Я не могла удержаться от вопроса, который давно поднимался у меня в голове:

— Дилан, почему персиковое вино? — спросила я, стараясь не звучать слишком настойчиво, но в душе уже чувствовала, как меня тянет узнать больше.

Дамиан слегка улыбнулся, отпивая глоток вина, и ответил, как будто это было не что-то необычное:

— Оно ей нравилось, — сказал он спокойно.

И я почувствовала, как боль снова пронзила моё сердце.

Что-то внутри меня ёкнуло болезненно, как если бы я была частью какой-то истории, к которой не имела права прикасаться. Вопросы не отпускали, но я молчала, продолжая идти рядом с ним.

Дамиан как будто прочитав мои мысли, вдруг добавил:

— И моё тело похоронено под персиковым деревом.

Эти слова были как тихий шёпот, и я почувствовала, как в моём сердце возникает непонятная тревога. В этом простом признании звучала такая тяжесть, что мне стало трудно дышать.

После того, как мы завершили ритуал у алтаря, мы взяли вещи и направились к реке, чтобы постирать их. Вода была прохладной и успокаивающей, а берег усыпан мягким песком. Я шла рядом с Дамианом, чувствуя, как песок скрипит под ногами, когда вдруг почувствовала, как что-то острое прокололо мою ступню. Я вскрикнула от боли и, опустившись на корточки, вытянула ногу.

Передо мной лежала старинная шпилька, тускло блеснувшая в свете заходящего солнца. Я пригляделась и поняла, что это не просто украшение — оно было каким-то древним, необычным.
Как только Дамиан увидел её, его лицо сразу же изменилось, а в глазах появилась такая тень, что я невольно замерла. Он подошёл ко мне, его рука едва коснулась шпильки, и он произнёс почти шёпотом:

— Она принадлежала ей, — его голос звучал глухо, и я заметила, как он сжимает губы.
— Видимо, боги послали мне подарок на годовщину смерти.

Я почувствовала, как в груди начинает что-то сжиматься от невыразимой боли и любопытства:

— Дамиан, что там написано? На шпильке,— спросила я, не в силах сдержать вопросы, которые рвались наружу.

Дамиан наклонился, чтобы рассмотреть надпись, и прочитал на старинном среднеанглийском. Его голос был мягким и уносил меня в те далёкие времена, но слова, казалось, были чужды мне:

— "Я тебя люблю, Али. Твой муж, Дамиан."

Но я ничего не поняла из того, что он сказал. Этот язык был так далёк от нашего, так чужд. Я посмотрела на него в ожидании и попросила:

— Переведи, пожалуйста, что это значит?

Он замолчал. Его глаза скрыли эмоции, и на его губах появилось едва заметное, но туманное выражение. Вместо ответа он просто улыбнулся.
Его улыбка была полна какой-то неопределённой печали, странной силы, и я поняла, что больше он мне ничего не скажет.