Смерть под Ореховым деревом

ГЕРБЕРТ

Фарфоровая кружка громко звякнула, когда Герберт задел прикроватный столик ногой. Он накинул на голые плечи одеяло и сел на угол кровати. В комнате было холодно, но Герберт лишь сейчас ощутил, как сильно ветер кусал его щеки, пальцы ног и рук. Такая жаркая у него была ночь, что даже волосы, касающиеся шеи, намокли из-за капель пота. Герберт поежился. Вставать с кровати было лень, а вот сил, чтобы выпить горячего чаю и согреться у него было как раз достаточно. Он обхватил пузатый, исписаный розами чайник, и налил заварки в кружку, такую же цветастую, как и ее напарник по сервизу. Там, где пальцы касались ручки, а губы — каемки, цветы начали стираться и исчезать, будто их там никогда и не было. Удивительно, что они вообще сохранились даже после восьмидесяти лет использования. Герберт подвинул к себе сахарницу и, ложкой зачерпнув песка, поднес его ко рту. Он давно перестал сластить чай. Такая нудная обыденность. Такая надоедливая привычка, что от простоты ее Герберт готов был повеситься. Поэтому, высыпав в рот весь набранный на ложку сахар, он пожевал его и, взяв кружку, наконец, глотнул чай.

— Черт, — Герберт недовольно швырнул кружку на стол, и та чудом не разбилась, — остыл!

Песок хрустел на зубах, а скулы сводило от сладости. Странно было думать, что чай, заваренный с ночи, будет ждать, когда же хозяин соизволит испить его. Чай, наверняка, очень хотел бы обжечь Герберта. Ошпарить кипятком от злости. Но тот вспомнил о нем спустя долгих шесть часов.

— Поганое утро, — грустно пробубнил Герберт.

Сквозняк сбил створку окна, и та, болтаясь на петлях, заскулила, будто подбитый пес. От холода запершило в горле, и Герберт потянул на себя одеяло, чтобы накрыть еще и голову, но оно застряло под тяжелым весом обнаженного тела.

— Ну же, Мэриэл, — взвыл Герберт, и рывком достал из-под нее одеяло.

Оно было мокрым. И оттого холодным. Бесполезный кусок ткани! Кто вообще придумал одеяло, если оно в итоге ни черта не согревало?

Это утро уже ничего не могло испортить. И не только потому, что чай остыл, а чертово окно было открыто. И не потому, что Мэриэл испачкала одеяло, да и вообще всю ночь барахталась в простынях, словно пойманная на крючок рыба. А потому, что вся жизнь Герберта была испорчена. Каждый новый день был похож на предыдущий. Они были одинаковыми. Словно Тауб и Штиль — братья-близнецы, работающие на Герберта долгие годы, и, кажется доживающие свои последние дни за не вовремя заваренный чай. Дни были тоскливыми, как тучи, висящие над Майнштадтом. Унылыми, словно лица прохожих, снующих по серым улочкам города. И длинными... Дни эти тянулись и превращали каждую секунду в меланхоличную вечность. И в этой вечности хотелось лишь умереть. Казалось, что солнце больше никогда не взойдет, а луна никогда не появится на ночном небе. Казалось, что все часы в доме издевательски останавливаются каждую ночь и ждут, когда же их вновь заведут. И казалось, что это никогда не закончится. Да. Время было невыносимо медленным. И Герберт ждал, когда же появится тот, кто возьмет все эти чертовы циферблаты и разобьет в своих сильных руках, тот, кто станет властен над каждой текущей минутой этого поганого, бесконечно надоедливого времени.

— Как сильно ты любила меня, Мэриэл? — вдруг спросил Герберт. — Как долго мечтала о ночи со мной? И о чем фантазировала, смотря на меня?

Он пошарил руками в смятой простыне и, нащупав кинжал, вытащил его, держа за острый кончик. Лезвие было испачкано в крови и из-за того было не пригодно для сливочного масла, которое Герберт хотел намазать на хлеб. Масло лежало на блюдце на прикроватном столике и раздражало своей пожелтевшей от холода коркой.

— Я слышал сплетни про тебя, Мэриэл, — продолжил Герберт, — слышал, как люди судачили о твоем развратном поведении и об отце-пьянчуге, что продает тебя морякам на пристани.

Герберт вытер лезвие ножа о край одеяла и, отрезав кусок масла, наконец размазал его по высохшему хлебу.

— Ты влюбилась в меня сразу, как увидела, Мэриэл? Или же в тот день, когда я подарил тебе марципановые конфеты? — Герберт поднес кусок хлеба ко рту. — А может... Может, тогда, когда первый раз поцеловал?

Он откусил край буханки, больше похожий на сухарь, что подают к луковому супу, чем на свежеиспеченную булку. Пришлось запить застрявший в горле кусок холодным чаем. И заесть сахаром, который придал испорченному маслу хоть какой-то вкус.

— Я не был похож на тех грязных работяг, не так ли? — Герберт все-таки допил остатки горькой заварки. — Я был нежен с тобой и добр. До сих пор помню, как ты удивилась, когда я принес твоему отцу мешок золотых, чтобы он перестал торговать твоим телом. И помню, как страстно ты меня тогда целовала и благодарила за спасение.

Герберт вновь вытер нож, уже от масла, что осталось на лезвии. И покрепче обхватил рукоять.

— Ты плакала в тот день и плакала вчера, когда я сказал, что люблю тебя. Но... — Герберт замахнулся, — любила ли ты меня, Мэриэл?

Секунда — и лезвие вошло ему в бедро, разорвав кожу и мышцы. Рука Герберта тряслась от силы, с которой он давил на кинжал, желая загнать его внутрь вместе с серебрянной, инкрустированной рубинами, рукоятью.

— Я так хотел верить тебе, Мэриэл, — выдохнул Герберт, — но ты мне все-таки соврала... Лгунья... Грязная лгунья.

Боли не было. Как и чувств к той, чье холодное тело лежало в ногах Герберта, замотанное в кровавые простыни. Под ней разливалась алая лужа, пачкая не только белье, но и матрас, который близнецам придется отстирывать несколько дней, если не недель. Ее рыжие волосы налипли на лицо и на губы, что растянулись в блаженной улыбке. Из раны в груди до сих пор прерывисто вытекала густая потемневшая кровь. Сколько ее было в этом хрупком мертвом теле?

— Хозяин? — в дверь постучали. — Хозяин?!

Герберт встал с кровати и скинул с себя одеяло.

— Заходите уже, идиоты! — крикнул он.

Дверь открылась, и сквозной ветер задул еще сильнее. Тауб подбежал к окну, наконец закрыл его. Штиль кинул взгляд на кровать, но, увидев обнаженную девушку, зарделся и отвернулся. Сколько таких он уже повидал — не счесть, но каждый раз, словно незрелый юнец, стыдливо прятал глаза. Сегодня эти болваны надели свои праздничные костюмы. Черные фраки, белые рубашки и ботинки из натуральной кожи, которые Герберт подарил им на прошлое Рождество.

— Уберите здесь, — приказал Герберт.

Глухой Тауб и немой Штиль переглянулись. Второй ткнул пальцем на кровать, точнее, на мертвую лгунью Мэриэл, и показал руками вымышленную лопату, которой копал вымышленную землю, а потом обвел руками всю комнату и показал уже метелку, которой подметал пол. Тауб кивнул и подлетел к прикроватному столику. Он скукожился, когда увидел откусанный кусок хлеба, и зажмурился, потрогав холодный чайник.

— Не страшно. Позавтракаю в городе. — Герберт натянул на себя чистую рубаху.

Штиль сразу дал понять брату, что не стоит переживать о смерти, которого та могла постигнуть прямо сейчас.

— Простите, хозяин, — облегченно выдохнул он, с трудом выговаривая согласные, — я исправлюсь!

Близнецы были худощавыми коротышками, больше похожими на постельных клопов, чем на прислугу. Их черные волосы всегда были идеально зализаны назад, а одежда отглажена и вычищена. Они не болтали попусту (и дело не только в немоте). Выполняли все приказы и несмотря на свои... недостатки... понимали хозяина, работой у которого несомненно дорожили. За десятки лет службы они ни разу не дали повода в себе усомниться. Герберт доверял им. Кажется, только им. И знал, что они никогда его не обманут и не подведут.

— Хозяин! — вдруг пробасил Тауб.

Герберт повернулся к нему всем телом, и Тауб трясущейся рукой указал на его ногу.

— У вас тут... Ну... Ну... У вас как бы...

Штиль, заворачивающий Мэриэл в простыню, испуганно посмотрел на Герберта и, схватившись за сердце, помотал головой.

— Нож, — Герберт опустил взгляд на свое бедро, — да, спасибо, — и рывком вытащил его, — я и забыл про него.

Из бедра хлынула кровь, но Герберт не дал Таубу вытереть ее. Теперь она стекала по ноге и заливала скрипучий пол, который один из братьев вскоре будет отмывать.

— Вам приготовить в-в-ванну, хозяин? — Тауб чуть не упал, запнувшись о ковер.

— Схожу в городскую баню. — Герберт вытащил из комода подштанники и наконец вышел в коридор.

Ему хотелось убраться из этого безжизненного особняка и покинуть комнату с очередным мертвым телом.

— Кажется, у него и в этот раз ничего не получилось, — услышал он грустный вздох Тауба.

— Мгм... — и такое же грустное неуклюжее мычание Штиля.

***

Парк Майнштадта, что граничил с Гемельским лесом, всегда был полон людей. Особенно в обеденное время, когда родители после школы отводили детей домой, а юноши и фройляйн, прогуливая уроки, прятались среди кустов и высоких деревьев. Герберт знал, где чаще всего пропадали все убежавшие от нерасторопных взрослых малыши. Они, влекомые бархатным голосом, слушали сказку, которая день изо дня разливалась по узким тропинкам.

— Так давно это было, — старик сидел на лавочке, что стояла у фонаря и пряталась под дубом, — что меня и в помине тогда не было. Легенда стара, как я, а то и вовсе, как мой почивший дед. А сказка страшна, как фрау Бюргер из булочной.

Дети, окружившие старика, громко засмеялись. Девочки в длинных шерстяных кафтанах, мальчишки в расшитых серебром камзолах жались друг к другу. И за желанием согреться пытались скрыть свой истинный страх. При свете дня страшные сказки были вовсе не страшными. Все знали, что чудища оживают лишь ночью, но, черт его знает... Может, в мире были и те монстры, что не боялись показаться на свету.

— Правил тогда Майнштадтом Вильгельм I. Великий король. Суровый. И была у него дочь — принцесса Луиза. Красива, словно бутоны магнолии, чиста, словно первый снег, и нежна, как лоснящийся шелк... — старик, замечтавшись, вскинул голову и посмотрел на серое небо. — И принцессу эту в жены взял аристократ. Лощеный, благородный богач из рода, что был близок королю. Лучше партии для Луизы было и не сыскать. Но день их свадьбы омрачился страшной бедой.

Герберт оперся на мокрый, после ночного дождя, ствол дуба. Он слышал эту историю так часто, что успел выучить наизусть не только слова, но и интонацию, с которой говорил старик.

— Явилась на празднество ведьма и наслала проклятье на весь род короля, — Герберт шептал себе под нос, вторя каждому слову старика.

— За что? — выкрикнула самая смелая девочка. — За что ведьма так поступила с принцессой?

— Сыновья и муж ведьмы были сосланы на войну и там же убиты. Ведьма винила во всем короля и оттого хотела, чтобы он мучился так же, как мучилась от потери она.

— Ох... — девочка прикрыла рот рукой в шерстяной перчатке.

— Ведьма прокляла Луизу и лишила ее красоты. Та стала такой уродливой, что весь двор высмеял это отродье, а сам Вильгельм сослал ее подальше от дворца. До сих пор никто не знает, где и как померла Луиза, но знают, что все дочери в королевской семье отныне изгои, обделенные красотой и любовью.

— А жених? — не унималась девочка. — Жених Луизы? Что с ним?

— Пытался он спасти свою возлюбленную. Пытался снять с нее чары. Но вот только ведьма была не глупа... — старик наклонился к детям поближе, — и сказала она, что проклятье разрушится тогда, когда губ принцессы коснется поцелуй истинной любви.

— Но Луиза так и осталась страшилищей... — девочка грустно опустила голову. — Значит, жених не любил ее вовсе?

— Не любил, дитя. Не любил... От того чары снять и не смог. И рассердил этим не только короля, но и ведьму, не терпящую ложь. Наслала она проклятье и на него.

— Так ему! — хлопнула в ладоши девочка.

Герберт прыснул и закатил глаза, когда увидел искреннюю радость на лице ребенка.

— Наказала ему ведьма сто лет жить да истинную любовь свою искать, — продолжил старик, — а если не найдет, то превратится он в куклу деревянную без сердца и души.

— А к чему вы нам, дедушка, рассказываете это? — вдруг мальчик в длинных бордовых чулках вышел вперед. — Мы не боимся проклятий ведьминых!

— А я и не ведьмой вас пугаю... — криво улыбнулся старик. — А...

— Щелкунчиком! — прошептал Герберт вместе с ним.

Он стоял и наблюдал за тем, как охают от страха дети. Как старик улыбается, видя испуганные глаза, и, пихая руку в карман, достает леденцы. Он протягивает их мальчишкам и девчонкам, а те жадно хватают сладость и, вновь доверившись незнакомцу, продолжают слушать страшную сказку.

— «Спасет тебя лишь смерть той, что заставит биться твое жалкое сердце. Спасет ее кровь, что потечет по твоим рукам. Спасет ее последний вздох. И последние слова о любви, что сорвутся с ее губ», сказала тогда ведьма жениху, — будто читая молитву, повторил ее слова старик.

— Получается, его спасет истинная любовь? — заморгала глазками одна из девочек.

— Спасет его не истинная любовь, а смерть той, кто ему ее подарит, — кивнул старик, — и вот ходит жених тот сто лет по улицам города да ищет ту самую девушку.

Дети охнули, а Герберт безнадежно покачал головой. Какое представление! Какое шоу! Скучное... Скучное, как и во все прошлые разы, когда надоедливый старик решался запугать детей легендами.

— Щелкает он наших фройляйн, как орехи, — рассказчик ткнул пальцами в девочек, которые сразу попрятались за спинами мальчишек. — И, убивая каждую из них, ждет, когда же проклятье спадет. Стоит девке отвернуться, как он подкрадывается сзади и крадет ее. Стоит ей зевнуть, как в спину вонзается нож. За сто лет он стал беспощаден и рубит уже всех без разбора.

— Этой сказкой пугают распутных девиц, — Герберт оттолкнулся от дуба и, сделав пару шагов, оказался рядом со скамейкой, — но никак не детей. Да и позабыли все о ней уже, а ты все болтаешь и болтаешь.

Мальчики посмотрели на высокого статного блондина с восхищением, а девочки и вовсе раскраснелись от его красоты. Они заулыбались и, отступив от старика, встали ближе к Герберту.

— Опять ты! — грубо кинул ему старик.

— Сам зовешь меня, вот я и прихожу, — Герберт сел на скамейку рядом с ним и, закинув ногу на ногу, оперся на спинку.

— Никого я не зову, — старик осуждающе на него покосился, — дети сами ко мне приходят. Больно складно говорю. Да же? — он посмотрел на них, но те ничего ему не ответили.

— Вас родители не учили, что не стоит говорить с незнакомцами? — сказал Герберт, и все в эту же секунду послушно посмотрели на него.

Дети стыдливо опустили взгляд и зашушукались между собой.

— А вы верите в Щелкунчика? — спросила девочка в черном длинном кафтане.

— Я и есть тот самый Щелкунчик, — улыбнулся он, и дети громко рассмеялись.

— А я тогда Вильгельм II, — вторил их смеху и старик.

Герберт тоже улыбнулся. Ему нравилось, что люди воспринимали правду за ложь, а ложь за правду. От этого жить становилось хоть капельку, но веселее.

— Вот почему в вас влюбилась Луиза? — ковыряя носком сапога землю, пробубнила одна из девочек. — Потому что вы принц из сказок!

— Принц из меня никудышный, а вот чудовище отменное, — Герберт наклонился к ней и поправил покосившуюся набок шапку, — а теперь бегите к родителям. И забудьте все, о чем вам сегодня рассказал этот старый пройдоха.

Дети кивнули ему и разбежались по сторонам. Сразу стало тихо. И скучно.

— Это не я складно болтаю, а ты, аристократишка, — кинул ему старик.

Он встал со скамьи. Согнулся, словно скрюченная ветка дуба. Отряхнул помятый камзол и испачканные в брызгах сточной воды из-под колес брюки. Он собирался было уже уйти, но вдруг развернулся и, окинув Герберта взглядом, спросил:

— А я раньше тебя нигде не встречал? Твой красный камзол кажется мне знакомым.

— Не встречал, — соврал ему Герберт.

— Ну и иди тогда к чертовой матери, — махнул рукой тот и, ковыляя, вышел на тропинку.

Старику этому было так много лет, что он сам уже и забыл, сколько именно. Он забывал и свое имя. И дорогу домой. А еще забывал Герберта, которого видел чуть ли не каждый день. Удивительно, что помнил он лишь сказку о Щелкунчике, которую из раза в раз рассказывал детям. И он не врал. Все, что говорил, было правдой. До безумия красивый Щелкунчик все эти годы искал ту, что сняла бы с него проклятье. И да. Ему было столько лет, сколько этой легенде. И да... он был бессмертным. Что из всего этого было хуже, Герберт не знал. Хотя...

— Придумай новую сказку с новым кошмаром! — кинул вслед старику Герберт. — А то у меня полно дел! Нет времени бегать к тебе на обед!

Худшим во всей этой бесконечной жизни была память... Стоило людям вспомнить эту легенду, произнести имя Щелкунчика вслух, как тот сразу появлялся рядом с ними. Это был удел всех, кто жил в мире кошмаров. Чудовищ из страшных сказок, которыми пугали детей перед сном. Серый волчок завывал в лесу при деревнях. Портной с ножницами прятался в шкафу и ждал, когда же отрежет непослушным детям пальцы. А зерновой человек готовил свой серп, наблюдая за мальчишкой из окна, что днем срывал на поле чужие колосья. И поверьте... злыми они были, не потому что детки плохо вели себя, а потому что их родители не нашли ничего умнее, чем каждую ночь звать того, кто исправил бы их ошибки в воспитании. Побегай так каждую ночь от дома до дома — и пальцы отрезать захочется уже самому себе, что уж говорить о желании исколоть целый город. Щелкунчику повезло. О нем многие забыли. А вспоминали пару раз в год лишь у блудных домов, где легкомысленные дамы вешались на шею каждому встречному.

— Какие сказки? — ответил Герберту старик. — Я сказок никаких не знаю... — и, почесав голову, наконец скрылся за высокими лысыми кустами.

Герберт улыбнулся. Хотел бы он забывать обо всем так же быстро, как и этот рассказчик. Жизнь бы явно стала веселее. Да и... легче. Она точно бы стала легче.

Герберт не любил гулять вдоль Рейна. От реки разило рыбой, и стоило минут пять постоять у берега, как вся одежда вдруг начинала пахнуть тухлятиной. Но сегодня день не задался с утра, да и Герберт был слишком принципиальным для того, чтобы сразу менять правила, что диктовала ему неудача. Нет. Он не слабак, который побежит поднимать себе настроение и притворяться, что сильно расстроен всем произошедшим. Герберт был из тех, кто делает вид, что ему все равно. Переедь его экипаж прямо на этом мосту, он не удивится и с равнодушием встанет, отряхнется и пойдет дальше по своим делам. Он не даст неудаче его сломить. Не дал за все эти долгие годы, тем более не даст и сейчас.

Ноги привели его на Фон-Штрассе. То и понятно. Хотелось выпить чего покрепче, подраться с каким-нибудь пьяным лодырем и обольстить даму в беде. Последнее у него получалось лучше всего. Хотя и с первым проблем не было. Но в даме он нуждался больше, чем в сладком бурбоне. На улице стало холодать. Он мог завернуть в первый попавшийся гештетт да упасть за свободный столик. Навострить уши, сощурить бегающие по лицам глаза, но чуйка его подсказывала, что новую жертву стоит искать среди экипажей, что один за другим останавливались у «Leerer Kopf».

— В «Пустой голове» представление какое? — спросил Герберт у мимо проходящего мужчины.

Он стремительным шагом направлялся ко входу в эту самую таверну.

— Не отвлекай, — отмахнулся тот, — и так опаздываю.

— Вас за опоздания на дыбе вздернут? Отчего бы не помочь мне? — Герберт сказал это тихо, но так тихо, чтобы мужик подумал, что не должен был этого слышать.

— Ты приезжий, что ли? — мужик, как Герберт и планировал, остановился. — Или чего там под нос себе блеешь?

— Так что за спешка? — Герберт подошел к нему ближе, показывая, что не боится его сутулой спины и слабых ручонок, в которых тот, дай бог, выдержит мешок золотых.

— Место занять надо поближе к арене, — мужик осмотрел его с ног до головы, — хочу увидеть того, кто обеспечит моим детям светлое будущее.

— Я не понимаю ваших аллегорий и настроения гадать у меня тоже нет.

— Ой, — махнул рукой мужик, — иди к черту!

Он развернулся, намереваясь уйти, но отчего-то повернулся обратно, чтобы вновь увидеть Герберта. В этот раз он не пытался напугать его своим видом. Герберт, кажется, и вовсе увидел в его глазах жалость.

— Ты правда не знаешь, — он вскинул брови, когда Герберт тяжело вздохнул. — Вижу, ты какой-то нездоровый. Недуг какой?

Герберт промолчал. Силы тратить на такие бессмысленные беседы он не хотел.

— Белый, словно труп, — мужчина подошел поближе и в нос Герберту бросился запах перегара, — но выглядишь, как богатей. Деньги наверняка имеются, но, видимо, недостаточно для того, чтобы болезнь серьезную вылечить. А судя по виду, у тебя что-то смертельное.

Мужик отстранился. Кажется, нафантазировал себе всякого и испугался, что заработанные деньги придется тратить не на детей, а на лекарей и микстуры. Может, он подумал о тифе? Гриппе? Или о какой-то другой заразной чертовщине.

— Так и быть, несчастный, дам тебе совет, — он прикрыл рот рукой и заговорил почти шепотом, — приехал к нам Рауль из Парижу. Будет драться на арене с бандитом Рута Робера. Так вот, ставь на Мясника. Поговаривают... — оглянулся по сторонам мужчина, — он не щадит никого.

— Нелегальные бои и ставки, — Герберту достаточно было услышать имя Рута, чтобы понять, что сегодня в этом пабе прольется чужая кровь, а с ней и просыпается гора золотых, — мог так сразу и сказать. Развел тут не пойми что...

И толкнув мужчину плечом, Герберт слился с толпой.

Экипажи сменяли друг друга, а люди выпрыгивали из них на ходу, чтобы быстрее успеть занять место внутри. Бедняки и богачи, мужчины и женщины, старики и молодые. Все мечтали о легких деньгах и думали, что французский боец их озолотит. Герберту это было неинтересно. Такие увеселения давно перестали его развлекать. Зато его заинтересовал Рут Робер. Вот на него Герберт с удовольствием бы посмотрел.

Внутри царил хаос. Такой же выматывающий, как и на улице. Столики были заняты. Девушки с подносами еле успевали разносить кружки и тарелки с едой. Герберт оглядел таверну. За стойкой скрывалась дверь. Ну, как скрывалась... Безмозглые бандиты обступили ее так, что не заметить мог лишь слепой.

— Крысиный король у себя? — Герберт подошел к ним.

— Ты кто? — огрызнулся бандит.

— Давний друг, — натянул улыбку Герберт.

— Не назначено.

— Мне вход без приглашений.

— Не назначено.

— Так я войду?

— Не назначено.

— Я вхожу. — Герберт потянулся к ручке.

И, коснувшись ее, приоткрыл дверь. Бандит вцепился в руку Герберта и, оттолкнув, перегородил дорогу.

— Эй, Крысиный король! — успел крикнуть Герберт в щель. — Вылезай из своей норки!

— Ты по-хорошему не понимаешь? — Бандит начинал злиться.

Но его пыл поубавил хозяин, что выглянул из-за открытой двери.

— Герберт Маркс, — протянул он, — какими судьбами? Не видел тебя сто лет. Еще столько бы сидел да не высовывался, — в его голосе не было и капли дружелюбия: наоборот, только презрение и ненависть.

— И я скучал, мой упитанный мышонок, — улыбнулся Герберт. — Может, пустишь внутрь? Выслушаешь мое предложение? Давно я не заключал новых сделок...

— Кажется, ты доживаешь свои последние дни, деревяшка? — Рут прикрыл дверь еще больше и теперь смотрел на Гребрета сквозь маленькую щель — так вот и доживай их подальше от меня. Не приходи и не проси милостыни. Не проси у меня и времени. У тебя его было достаточно.

И дверь с щелчком закрылась. А бандиты вновь заняли место рядом с ней, встав, словно оловянные солдатики.

— Разговор еще не закончен! — крикнул Герберт и им, и Руту Роберу.

Ну, и всем в таверне, что покосилась на гарланящего дурачка.

Найти свободный столик было не так уж и сложно. Хотя на первый взгляд показалось, что люди забили таверну аж до самого чердака. Повезло, что сегодня всех веселила труппа неудавшихся аристов. А, если быть точнее, то трубач. Он мучал свой инструмент так, что тот начал издавать утробные, совсем несвойственные ему звуки. От того и столики в радиусе нескольких метров от него были свободны. Никто в здравом уме не хотел страдать. Да, ближе к вечеру гости выпьют так много эля, что в скулеже бедной трубы услышат приятную мелодию и ринутся танцевать, но сейчас... Сейчас Герберт наслаждался музыкой в одиночестве.

— Кружку яблочного шорле, прекрасная фройляйн, — Герберт поднял руку и к нему сразу подбежала девушка с подносом, — и есть ли у вас соты?

— Соты? — та так завороженно его слушала, что в итоге ни черта не поняла.

— Мед, — Герберт наклонился к ней поближе, — сладкий, тягучий мед лесных пчел.

У фройляйн подкосились колени, и она, замахав подносом у лица, попыталась остудить загоревшуюся жаром кожу.

— Мед есть, — ей было сложно ему отказать, — но мы не подаем его...

— Может, я стану исключением? — Герберт будто невзначай коснулся ее руки, и фройлян громко сглотнула.

— Д-д-да, — запнулась она. — Да. Я принесу. Шорле с медом. Минуту...

Герберт медленно кивнул ей и отвел свой взгляд. Та, кажется, повернулась к подруге за соседним столиком, и, прильнув к ее плечу, принялась что-то шептать. Они обе засмеялись и быстро убежали на кухню.

Трубач, проследив за одной из них, заиграл с новой силой. Две арфистки только и поспевали за ним. А аккордеонист уже и вовсе перестал пытаться.

— Жалкое зрелище, — кинул Герберт.

Девушка с подносом не соврала и спустя минуту принесла кружку эля с блюдцем, на котором лежали две толстые, истекающие золотым медом, соты. Герберт протянул ей монету за старания, но та, помотав головой, отказалась. Сказала, что после работы лучше пусть подождет ее у заднего выхода и проводит домой. Такая награда была ей по душе. Герберт не ответил. Лишь подмигнул. Его цель была не она. Слишком простая. Слишком обычная. Эта фройляйн была такой же, как все, и мечтала наверняка провести с ним лишь одну ночь, чтобы после похвастаться этим подруге. Герберт привык к женскому вниманию. Каждая вторая в этой таверне не сводила с него глаз. Он был словно дорогая картина или вовсе мраморный монумент, что с интересом и нескрываемым вожделением рассматривала каждая из присутствующих девушек. Но все они были не те. Герберт не отказался бы от ночи с ними и дал бы шанс красавице с подносом, но у него было мало времени. Чертовски мало времени! И тратить его на «обычных» фройляйн он не мог.

Глаза бегали по лицам дам. Благородные богачки отпадали сразу. Для них Герберт был лишь развлечением, как, собственно, и наоборот. Он искал серую мышку. Испуганную. Отчаявшуюся. Сломленную. Герберту нужна была та, кого он бы ринулся спасать. Чтобы для нее он стал последним шансом. Светом среди тьмы. И той самой романтичной сказкой.

— Мясник из Парижа! — крикнул зазывала, и вся толпа вдруг потянулась к рингу.

Герберт остался сидеть на месте. Он изучал тех, кто из-за стеснения и слабости остался позади. Дам, что побоялись толпы. Фройляйн, что испугались пролезть к арене поближе. Их отвергли, и они, вставая на мысочки, пытались рассмотреть того самого драчуна, веселящего публику.

— Он воришка! — воскликнул старик.

Он говорил с двумя фройляйн. А третья беспардонно их подслушивала. Она была в серой длинной юбке без каких-либо украшений. В шерстяном кафтане и темно-зеленом камзоле. Ее кудрявые волосы струились по спине, и непослушные пряди падали прямо на лицо, покрытое россыпью веснушек. Ее силуэт был до боли знаком, и от боли этой кишки в животе стянулись в тугой узел.

Она была напугана. Как бы она ни пыталась спрятать страх, Герберт чувствовал ее волнение. То граничило с отчаянием и злостью. И чувство это он однажды уже ощущал. Ему надо было убедиться, что это та, о ком он подумал.

— Мальчишка рылся у Рута в карманах, — продолжил говорить старик.

И от каждого слова ее пальцы сильнее сжимали ткань юбки, а скулы становились острее от того, как яростно она сжимала челюсти. Герберт жадно любовался ею. Его идеальная дама в беде. Варианта лучше было не найти.

— Вот крысиный король и наказал его, — старик наконец закончил свой рассказ.

Девушка прикусила щеку. Герберту было знакомо и это: значит, все-таки это та самая фройляйн. Внутри потеплело от воспоминаний и мыслей, что ничего в ней не изменилось. Она осматривала толпу глазами. Ее грудь быстро вздымалась, а сбивчивое дыхание лишь сильнее разжигало злость, которую та испытывала. Дай ей в руки топор — и она зарубила бы каждого, кто посмел обидеть ее брата.

Наконец ее взгляд остановился на нем. На Герберте Марксе. И он смог разглядеть получше черты ее лица и фигуры.

— Глаза... — улыбнулся Герберт. — Как же долго я ждал эти глаза.

Ее взгляд... Высокомерный. Осуждающий. Изучающий. Герберту нравилось играть с ней. Будоражить чувства. Она не была похожа на других. Всегда отличалась от хрупких и легкодоступных фройляйн. Не вписывалась в их круги и в круги бедняг, потерявших хоть какую-то надежду.

— Повзрослела, — подумал он, — маленькая Иви, когда ты успела так вырасти?

— Кого-то ищешь? — дернул ее за рукав старик.

И Иви отвела от Герберта взгляд.

— Все ли вам понравилось? — у уха раздался голос девушки, что на подносе принесла еще тарелку с медом, — мне захотелось угостить вас...

— Я не просил добавки, — огрызнулся он.

Она потупила взгляд. А Герберт не любил такого.

— Если мне что-то понадобится, я вас позову, — сухо бросил он ей.

Обидевшись, она вернула тарелку на поднос. Отошла. И сразу вернулась, чтобы забрать и оставшиеся соты.

— Извините за беспокойство, — скривив недовольное лицо, сказала она напоследок.

Стоило Герберту отвлечься, как его «дама в беде» растворилась в толпе. Он прищурился. Пробежался взглядом по головам и, не найдя копну кудрявых волос, вскочил со стула. Он не может потерять свой последний шанс так быстро и так глупо.

— Закрой рот, поганая крыса, — чуть отличимый в гудящей толпе голос раздался со стороны стойки.

Герберт сразу понял, кому она это говорила и, сев обратно за стол, посмотрел на дверь. Ту самую, за которой прятался Рут Робер.

Бандит схватил Иви за ворот и впечатал в стену так, что стой в таверне гробовая тишина, точно можно было бы услышать, как от дрожи стены на втором этаже падает какая-нибудь картина. Бандит что-то грубое бросил в ответ Иви, и та вновь оскорбила его. Герберт не собирался ей помогать. Пока рано. Нужно было подождать еще немного. В ее глазах было недостаточно страха, а с губ не срывались мольбы о помощи и его имя, которое она так давно не произносила.

Дверь открыл Рут Робер. Он расплылся в улыбке, когда увидел девушку, и даже втянул свой огромный живот, чтобы казаться то ли стройнее, то ли солиднее.

— Иви Браун, — донеслись до Герберта обрывки фраз, — дочь часовых дел мастера.

Ах, вот оно что... Ее родной отец умер и поэтому перестал тревожить Герберта по ночам. Интересно, забыла ли о Герберте Иви? Забыла ли, как боялась, лежа в своей маленькой кровати?

Рут запустил девчонку к себе. Дверь закрылась, а два истукана с глупыми лицами так и остались стоять рядом. Этот день перестал казаться Герберту испорченным. Наоборот. Становилось все веселее и веселее.

Допив свой яблочный шорле (как жаль, что без сот), Герберт подозвал к себе фройляйн с подносом. Она нехотя подошла к нему, перед этим обслужив пару-тройку столов.

— Хотите что-то попросить? — язвительно спросила она.

— Да, — улыбнулся ей Герберт, — прощения.

И нежно погладил пальцем тыльную сторону ее ладони. Рука, висящяя вдоль ее тела, невольно дрогнула. Она прикусила губу.

— Меня зовут Эри, а вас?

— Я назову тебе свое имя позже, — бархатный голос лился ей в уши, словно горячий ликер, — хорошо?

Герберт обхватил ее руку и поднеся к губам, нежно поцеловал кожу. От нее пахло пивом, специями и грязной тряпкой, которой та протирала столы. Эри не сдержала томного вздоха.

— Таверна закроется в полночь, — Эри наклонилась к нему, — вы можете подож...

— Я могу снять комнату на втором этаже сейчас, — Герберт потянул ее на себя, и девушки, сидящие у него за спиной зашептались, — зачем нам ждать ночи, Эри?

— Но...

— Ты чувствуешь, как горит мое тело? Как обжигают прикосновения? Позволь согреть тебя прямо сейчас, — томно говорил он, — ты же не хочешь, чтобы я остыл?

Он провел подушечками пальцев ей по ладони.

— Не... не хочу, — сглотнула Эри, смотря прямо в его голубые глаза.

— Так что насчет свободных комнат?

— Есть. Третья справа...— ее дыхание участилось.

— Тогда поднимайся туда, Эри. Выключи свет и не включай.

— Хотите поигр...

— Разденься и жди меня, стоя в углу так, чтобы не видеть, как я захожу, — перебил ее Герберт, — поняла?

Она кивнула. Ее глаза горели, а пальцы свободной руки уже медленно расстегивали пуговицы рубахи. Эри подошла к работнице за стойкой, что-то шепнула и, отдав поднос, побежала наверх. Герберт проводил ее взглядом и, наконец встав, направился к двери Рута Робера.

— Вы хоть отлить отходите? — Герберт оперся на стенку. — Или прямо в подштанники спускаете?

— Проваливай, — кинул один из бандитов.

— Ужас! — Герберт помотал головой. — Что он за зверь такой?! Вы его жизнь бережете, а он вам запрещает даже отлить...

— И не говори, — вдруг выпалил один, — я, кстати, Уолли, — протянул он Герберту руку, — и я правда готов обмочиться прямо тут.

— Терпи! — скомандовал второй.

— Из ушей сейчас польется, — Уолли скрестил ноги, — я еще столько хмельного выпил за сегодня, что, ну...

— Иди, — сказал Герберт, — я прикрою.

— За идиота меня держишь?

— Ты сам видел, что мы с Рутом знакомы. Он просто был не в настроении. Обычно наши беседы более теплые и дружелюбные.

— Да, — подтвердил второй, — он и правда сегодня злится с самого утра.

— Ну вот, — Герберт хлопнул Уолли по плечу, — что произойдет за пару минут? Тем более тут останется твой дружок, — кивнул он на второго бандита.

— Ладно! — долго уговаривать его не пришлось. — Я быстро!

Уолли почти вприпрыжку побежал на улицу. Помочиться в Рейн ему было проще, чем протиснуться к туалету сквозь толпу.

— А тебя как зовут? — спросил Герберт у второго.

— Пауль, — кивнул тот, — а что? — и доброта его резко переросла в грубость.

— О, так это ты... — заулыбался Герберт, — как я сразу не понял. Пауль... Ну точно!

— О чем ты? — нахмурился он.

— Это лучше ты мне расскажи, герой-любовник, — Герберт закинул руку ему на плечо и наклонился к уху, — ходила тут милая фройляйн с подносом...

— Кругленькая такая? — сразу приободрился тот, — с щечками?

— Другая, — сказал Герберт, — с косой русой и голубыми бусами на шее. С грудями пышными и талией тонкой. Губами алыми и голосом ангельским.

— Ух! — видимо, Пауль начал фантазировать.

— Эри звать, — не останавливался Герберт.

— Так... так-так...

— Увидела тебя и с первого взгляда влюбилась. Ходила весь вечер, да в уши жужжала людям о тебе! — Герберт зашептал. — Подслушал я один из разговоров ее...

— О! О! О! — Пауль потирал ладони.

— Сказала она, что так ты ей понравился, что сдерживать себя она больше была не в силах. Бросила все и ушла в третью комнату справа, свет там выключила... юбку с себя скинула...

— И что? И что? — засуетился тот.

— И лежит она там одна, томно произнося: «Пауль... Милый мой, Пауль!».

— Черт, — Пауль раскраснелся от возбуждения. — Можешь постоять тут, пока Уолли не придет? Я быстро... Туда и обратно.

— Не все женщины любят быстрое туда и обратно, Пауль, и что-то мне подсказывает, что Эри не из таких.

— Да? — прикусил он губу.

— Страстная она женщина, — кивнул Герберт, — жаром пышет, словно ненасытная печка.

— Черт... — Пауль кинул взгляд на лестницу, потом на Герберта и снова на лестницу.

— Я прикрою, — шепнул Герберт, и тот, сорвавшись с места, ринулся наверх.

Обдурить этих болванов было проще простого. Времени, правда, было не много. Непонятно, как долго Уолли отливал бы в реку, а Пауль развлекался с Эри, поэтому, не теряя ни минуты, Герберт прислонился ухом к двери.

Слышно было плохо. Пришлось закрыть второе ухо рукой и, зажмурившись, представить, что никого вокруг нет. Но это не помогло. Герберт знал, что волшебство существует, но оно было подвластно не всем. От того и людей в этой таверне не поубавилось, а голоса их не затихали ни на секунду.

— Рисковать, так рисковать, — шепнул себе под нос Герберт и аккуратно, так, чтобы не было не единого скрипа, он щелкнул ручкой двери.

И открыл ее. Совсем чуть-чуть. Но даже этой крохотной щели хватило, чтобы увидеть, как Рут Робер надвигался на беспомощную девушку.

— Найди золотой орех Кракатук и принеси его мне. Тогда-то я и отпущу твою семью, — с трудом расслышал его мерзкий голос Герберт.

Черт...

— Я даю тебе двадцать дней, Иви Браун, — Рут открыл циферблат часов, — и если в Рождественскую полночь ты не выполнишь свое обещание, то я заберу души Отто и Дросса себе. А ты...

Герберт сглотнул.

Орех Кракатук? Рут Робер поручает его поиски ей?

Герберт вновь заглянул в щель. Рут крепко держал девушку за руку и, прижимая к ее худенькой ладони свои золотые часы, наслаждался болью, которую та испытывала. Сделка. Она заключила сделку...

Идеально! Лучше и быть не могло!

Герберт улыбнулся. Бесконечная жизнь сжалилась над ним и напоследок наградила не только «дамой в беде», но и целым волшебным орехом! Не получится с одной, так получится с другим!

— Наконец-то, — пробубнил Герберт, — наконец-то я сниму с себя проклятье!

— Какое проклятье? — раздался за спиной голос Уолли, и Герберт, выпрямившись, быстро закрыл дверь.

— Проклятье, как же ты долго отливаешь! Устал я тут стоять вас прикрывать!

— А где Пауль? — нахмурился бандит.

— На втором этаже с милой фройляйн развлекается, — похлопал Герберт его по плечу.

— И меня не позвал?! — начал злиться тот. — Я чем хуже?

— Рожей не вышел, — пожал плечами Герберт.

Тот насупился, словно петух и, встав рядом с дверью, оттолкнул от нее Герберта.

— Проваливай!

— Вот так ты меня благодаришь? — улыбнулся ему Герберт.

— Проваливай! — повторил бандит, обиженно скрестив руки на груди.

И Герберт, поклонившись ему под стать самому вежливому и воспитанному аристократу, слился с толпой.

Новая кружка эля была в разы вкуснее, чем та, что приносила ему Эри. Может, потому что наливали ее с особой любовью, а, может, и потому что мир заиграл яркими красками. Так неожиданно, что сердце, кажется, давно ставшее деревяшкой, застучало. Герберт подмигнул милой фрау за стойкой. Выпил за здравие вместе с уважительным герром и даже успел выиграть в карты у работяг, что сидели в углу у кладовки. Нет. Все-таки этот день не был ужасным. Наоборот. Он был настолько отличным, что отличнее дня за его сто лет жизни еще не было.

— Я выкупила его! Выкупила!

Раздалось среди толпы. Но Герберт не предал этому никакого внимания. Каждый тут горланил о золоте и ставках. И каждый требовал свернуть кому-то там шею.

— Я заплачу в два раза больше, если свернешь шею этим двоим! — будто вторя мыслям Герберта, крикнул мужчина.

— Заплачу в три раза больше, если вырвешь им глаза!

— Ставки приняты! — зазывала пробежал вдоль мужчин. — Такого вы еще не видели! Такого вы еще не слышали! На арене Мясник из Парижа против пианиста с его безумной сестрицей из Майнштадта! Только сегодня! И только сейчас!

— Черт! — выругался Герберт и, сорвавшись с места, стал протискиваться к рингу.

Куда она полезла и зачем? Сестрица... Да она просто безмозглая! Или безумная! Кто в здравом уме вызовется драться с мужчиной в пять раз больше ее самой? Герберт хотел бы выпить еще эля и, дождавшись удобного момента, заступиться за свою новую даму, но, кажется, через пару минут та самая дама испустит свой последний дух.

— Не трогай меня!

Герберт протиснулся сквозь жадных до крови толстосумов. Он встал в углу. Туда, откуда лучше всего было видно ринг. «Дама в беде» и правда была в беде. Но... Но в помощи Герберта она пока не нуждалась. Она сидела на полу. Мясник стоял рядом с ней. Они смотрели друг на друга, словно дикие псы, желающие вцепиться в глотки друг друга.

— Она сказала не трогать ее! — за спиной мясника возник злополучный соперник, должник Рута Робера и, по несчастному совпадению, брат его дамы в беде. — Значит, не трогай! — и, замахнувшись, ударил кулаком по голове.

Дальше стало происходить что-то... уморительное. Герберт с удовольствием наблюдал за этим фарсом. Иви кусала мясника за руку, пока брат, плюясь кровью, ползал по полу. Они оба пытались спасти друг друга. Дрались до последнего. Хватались за жизнь. Смешно было наблюдать за тем, как они боялись умереть. Так дорожили своими не прожитыми годами. И так никчемно хватались за последние секунды жизни.

— Иви, беги! — крикнул Отто, бросившись на Мясника.

Сколько драмы... Сколько чувств...

— Отто, уходи!

Ох... Это почти тронуло сердце Герберта.

Он внимательно посмотрел на нее. Она выдохлась. Устала. Почти сдалась. И мясник, не упустив момента, как следует ударил ее по лицу. Она упала, и брат не смог ей помочь. Отто, в отличии от нее, свои силы растратил давно. Мясник собрался покончить с Иви. Добить до конца. И та, наконец, испугалась настолько, что из глаз полились слезы.

— Вот он, — жадно улыбнулся Герберт, — вот он, идеальный шанс.

— Отпусти... — молила она Мясника, — отпусти нас...

На этот раз она испугалась по-настоящему, а с губ наконец-то сорвалась мольба.

Герберт шагнул вперед и, оттолкнув стоящего перед ним мужика, повис на канатах. Появляться в такие моменты надо было эффектно. Как в лучших сказках про принцев, спасающих своих принцесс.

— Hé, monstre de Paris, — сказал он на французском.

Надо было привлечь внимание не только Мясника, но и похвастаться своими знаниями перед дамой в беде.

— Comment traite-t-on les dames?

Герберт шагнул на ринг. Пришло время настоящего представления.

— Вечер приобретает неожиданные повороты! Делайте ваши ставки! Мясник против аристократа! Кто побе...

Герберт бросил на зазывалу злобный взгляд, и тот сразу замолчал. Тем самым он похвастался перед дамой еще и своей властью.

— Вы в порядке, фройляйн? — он наклонился к ней и осмотрел лицо, — выглядите чертовски плохо.

Досталось ей прилично. Выглядела она и правда ужасно.

Герберт оглянулся. Нашел глазами Отто. Ему досталось еще больше, он был похож на размазанную по полу муху. Он был слабым местом своей сестрицы. Значит целиться надо было в него. Если Герберт поможет ему, то девушка запомнит этот жест. Отто был ключом к ее сердцу. Герберт знал это наверняка.

— Toi! — крикнул Мясник, не давая вывести Отто с ринга. — Je vais te tuer!

У Герберта был план. Но Мясник решил, что его план в разы лучше.

— Попробуй, — широко улыбаясь, ответил он.

Мясник хотел забрать у Герберта то, что все эти минуты принадлежало ему. Власть и внимание публики. Ну, раз хотел... То пожалуйста. Пусть забирает. Герберту было не жалко.

И началось то, зачем пришли сюда все эти люди. Зрелище, которое они хотели получить. Мясник с особым удовольствием избивал Герберта. И с особым удовольствием душил. Герберту пришлось поднатужиться, чтобы на лбу взбухли вены. А вот кровь из носа полилась сама.

— Остановите его! — крикнула дама в беде. — Он же убьет его! Он же... Он...

Все, что делал Герберт, было правильно, потому что в голосе ее был страх... Он запал ей в сердце. Рыбка на крючке. Жертва в ловушке. Зверек в капкане.

В таверне воцарилась тишина. И Мясник, наконец надавив на шею Герберта сильнее, хрустнул его позвонками. На секунды Герберт отключился. Почти провалился в секундный сон. Набрался в нем сил. И под восторженные поздравления и радостные крики выигравших деньги зрителей, открыл глаза.

— Как это? — испугался зазывала.

Герберт отряхнулся и поднялся с пола. Выпрямил плечи и поправил ворот камзола.

— Люди судачили, что Мясником тебя прозвали из-за жестоких убийств, — широко улыбнулся он своими разбитыми губами, — но что я вижу?

Мясник попятился назад. Правильно... Правильно! Власть никогда тебе не принадлежала, Рауль из Парижа. Он забрал то, что принадлежало Герберту по праву. Но Герберт хотел проучить Мясника иначе. Не просто победить, а лишний раз наказать так, чтобы все вокруг поняли, что с Гербертом шутки плохи. И он дал ударить себя еще раз. Точнее, приказал избить себя на глазах у других. И напуганный Мясник, содрав кулаки в кровь, обессиленно свалился на пол.

— Скукота, — сказал Герберт. — Пора кончать с этим, — шепнул он.

И, вмиг достав из сапога короткий нож, проткнул Мяснику шею. Утром на этом лезвие была кровь Мэриэл. Сейчас рукоять окропила кровь Рауля, бьющегося в предсмертных конвульсиях. Жаль, что этот француз не был влюблен в Герберта. Глядишь, в этой смерти была бы хоть какая-то польза.

Когда сердце Мясника перестало биться, а зазывала огласил победителя, Герберт кинул взгляд на Отто. Тот, ковыляя, сбегал со своей сестрой с ринга. Но Герберт знал, что убежать у них далеко не получится. Сделки с Рутом имели много нюансов, и с одним из них они сейчас должны были столкнуться. Герберт в это лезть не собирался. На сегодня ему хватило общения с бандитами. Лучше он подождет свою «даму в беде» на улице. Пусть Рут добьет ее до конца. Выжмет из нее последние соки. Окончательно лишит надежды. И тогда ей на помощь явится Герберт, сказочник его дери, Маркс.

Рейн был шумной рекой. Буйной. Особенно ночью, когда его воды становились темнее самой темной сказки. Кто вообще любил это место? Кто наслаждался этим шумом и невыносимым запахом? Герберт жил сто лет и сто лет наблюдал, как в Рейн сливают отходы. Как у берегов спят бездомные и пьянчуги. Как мочатся в него аристократы. И как отчаявшиеся дамы прыгают в него с моста, мечтая захлебнуться в его смердящих водах.

Одна из них стояла сейчас на каменной дороге. Ветер трепал ее кудри и прятал покрытое веснушками лицо. Рядом с ней фонарь подсвечивал ее тонкий силуэт. Сделай она шаг вперед, загляни в речные воды, и фонарь участливо бы осветил уже круги на водной глади и стайку рыб, поедающих мертвое тело в глубинах Рейна.

— Спасибо сказать не хочешь? — подошел к ней со спины Герберт.

Она испуганно подпрыгнула, но сразу облегченно выдохнула, когда увидела перед собой Герберта. В ее глазах мелькнул страх, но боялась она не незнакомца, а неизвестности. И того, что будет, если брата она так и не спасет.

— Это ты! Тот самый болван, что ворвался на ринг! — вдруг разозлилась она.

Если в конечном итоге она отдаст ему свое сердце, то пусть оскорбляет Герберта какими угодно ругательствами.

— Да, это я, — хитро улыбнулся Герберт, — и хотелось бы услышать благодарности, а не оскорбления.

Она его запомнила. Это уже хорошо. А еще лучше, что она на него злится. Злость была одним из самых ярких чувств, и лучше пусть она ему еще сто раз нахамит, чем равнодушно бросит обычное «спасибо».

— Из-за тебя моего брата забрал самый опасный бандит этого города, — фыркнула она, — думаешь, это достойно моих одобрительных речей?

— Из-за меня твой брат выжил, грубиянка. И ты тоже.

Вот и помогай людям после этого...

— Тогда почему не заступился за нас раньше?! — Иви скрестила руки.

Во-о-от... Уже лучше! Она ждала его! Ждала помощи от Герберта! План сработал отлично!

— Хотел посмотреть, на что ты готова ради спасения Отто. Мне было интересно, насколько ты безрассудна.

— Я не просила о помощи, — сказала она, осматривая его избитое лицо, — но... спасибо.

Герберт заметил, как она разглядывает его. Это было неудивительно. Герберт был красив. Не было еще той, кто не влюбился бы в его профиль, в нос с горбинкой и острые скулы.

— Ты была у Рута, — повернулся к ней Герберт.

Хватит тянуть. Пора действовать.

— Откуда...

— Рут любит ставить клеймо, — Герберт резко схватил ее за руку, — он помечает ими своих должников.

Кожа ее руки была шершавой и совсем неухоженной. Под ногтями грязь, а на костяшках царапины. Герберт осматривал след от часов на ее ладони, но Иви вырвала руку, спрятав ее за спиной.

— Рут отправил тебя в мир кошмаров, не так ли? — склонил он голову, с интересом наблюдая за страхом, что возник на ее лице. — Сказал найти орех Кракатук?

— Что... — Иви непонимающе нахмурилась.

Герберт снова приблизился к ней. Она должна была почувствовать его напор. Должна была обольститься окончательно..

Он знал ее имя. Помнил все эти долгие годы и хранил, словно туз в рукаве. И вот, пришло время его достать. Весь вечер он пробовал эти три буквы на вкус. Сглатывал запретное имя. Запрещал себе торопиться.

Ох, Иви... Если бы ты знала, как давно мы знакомы... И как я был удивлен, увидев тебя сегодня здесь. И каким я был дураком... Ведь «дамой в беде» все эти долгие годы была именно ты. С самого детства нуждалась в помощи. С самого детства росла в страхе. Но вот он я, милая Иви. Твой единственный шанс. Твое спасение.

— Ты кто вообще такой? — ее голос дрогнул.

Вопрос, на который Герберт хотел ответить весь этот вечер.

— Я Герберт Маркс, — протянул он ей руку, — но можешь звать меня Щелкунчиком, — улыбнулся он, и из его порванной губы заструилась кровь.

Глаза округлились. Минута молчания. Две. Три. И по улице вдруг разлился ее громкий смех.

— Щелкунчик, значит? — она схватилась за живот, так ее все это развеселило.

Герберт убрал руку в карман и выпрямился, окатив Иви своим самым презрительным из всех своих презрительных взглядов.

— Да ты и правда спятил, — сказала она и, развернувшись на пятках, вернулась на улицу, где гости гаштеттов ловили экипажи.

Иви Браун, дама в беде, спешно запрыгнула в один из них и скрылась из виду за первым же поворотом.