Взрослый

Не верится, что всё это происходит со мной, с нами.

Вчера Богдан попал под трамвай, на третьей станции Большого Фонтана
- в пяти станциях от меня. И пока я дома горела от негодования, мой любимый выгорал от боли, лежа на продрогшем асфальте. Вокруг его содрогающегося тела толпились люди, когда я убавляла громкость в телевизоре. Магазины всё так же работали, продукты валялись на стеллажах, недобросовестные продавщицы болтали с клиентами, а соседи выпивали сверху выпивали, но всё это шло своим чередом в то время, как Богдан валялся в ожидании скорой помощи.

Одно лишь тешит, сказали, что трамвай сбавлял скорость, так как подъезжал к остановке, удар был не сильный - может, это многое решит для его жизни.

В реанимацию пока что не пускают - все на ушах, но одновременно мертво общество в белых халатах.

Я до сих пор не верю и не могу прийти в себя. Казалось, обзвонив по порядку больницы, успокоюсь - не услышу его имени, не увижу родного образа в сухом «поступил человек с похожими приметами», но...

Господи, я готова кричать, рвать глотку молитвами, лишь бы с ним всё было в порядке! Сколько уже сижу - а рядом лишь холодные стены длинного коридора.

Надо позвонить папе. Почему я всё ещё не набрала его? Самой мне не суметь выдержать всю нагрузку.

Гудки затяжные, немые. Точно такие же гудки вчерашним вечером перевернули нашу с Богданом жизнь.

- Да, доченька, - берёт трубку папа, но я не в состоянии ответить - голос не дрожит, его попросту нет, как будто действительно немотой ошпарилась. - Славик? Что случилось? Почему так поздно звонишь?

- Папочка, - еле выговариваю я, - пожалуйста, приезжай ко мне.

- Что случилось? В чём дело?

- Папа, Богдан попал под трамвай. Я сижу сейчас в больнице. Он в реанимации. Я не знаю, что делать. Мне страшно, папа.

- Слава, бери такси и езжай домой. Я немедленно выезжаю к тебе.

- Нет, папа, я не уйду отсюда. Мне так спокойнее.

- Хорошо, тогда сиди и ничего не предпринимай, пока я не приеду, - повышая тон, просит папа. - В какой ты больнице?

- В пятой, на Троицкой. На первом этаже.

- Я скоро буду, - обещает папа и кладёт трубку.

Спёртый воздух больницы разрывает мне в клочья глотку - не могу дышать. Проходящие люди в белых халатах страшнее палачей.

Ненавижу больницы с тех самых пор, когда здесь лежала моя бабушка. За девять дней лечащего врача я видела один лишь раз - он попросил крепиться, а я попросила сил не проклинать его. И сейчас я жду, когда выйдет один такой же судья и вынесет смертный приговор моему Богдану.

Да, я знаю, что они всего лишь посредники между близкими и возможной смертью, но хочется кричать от несправедливости и ненависти ко всему этому проклятому строю.

Бабушка рассказывала, что у возлюбленных есть особая связь - и они могут заранее предчувствовать боль друг друга, как и близнецы, например, но в этих словах нет ни единой доли правды. Ложь.

Предчувствие было на минусовом уровне, словно переживаю обыкновенную мигрень.

Вроде бы закрытое помещение, толстые стены и обогреватели на нескольких этажах, включённое отопление - а холоднее, чем в любой другой части города.

Больница в связке с обстоятельствами оборачивалась главным корпусом самого настоящего ада - и не только из-за противного запаха медикаментов, отчего-то напоминающего цвель и плесень. Не из-за воздуха, дробящего кости позвонка, стирающего кожу в обеденное мясо, расшивающего давно зажившие шрамы. Врачи - вестники смерти и счастья, скрипачи в собственном оркестре. Они же целители. Они же убийцы. Они же посланные с небес. И они же пересмешники сатаны. Всё зависит лишь от того, что скажут они таким же небрежно сидящим, забывшем напрочь о сне людям.

Приложив крест к пересохшим губам, отчётливо молюсь за то, чтобы сегодня они стали посланниками небес.

Папа скоро приедет. Богдан обязательно поправится. Время вновь насмехается надо мной.

Никто не подходит. Полтора часа - и коридор вовсе опустел. Не увидишь даже тех, кто изредка тут мелькал.

Смотрю, а уже почти семнадцать минут двенадцатого. Замечаю сообщение от папы, отправленное часа два назад.

«Уже еду».

Хочу пройтись и поискать где-то кофе, но ноги вовсе не слушаются, веки сшиваются толстой иглой.

***

Прерывистый сон немного меня утешил - изредка я просыпалась, смотря на мимо проходящих медсестёр, которым не было до меня никакого дела. Складывая ладони словно при молитве (только не устремляя их к небу), засыпала снова.

Стены сдавливают удавкой шею. Шорох чьих-то далёких шагов не даёт успокоиться. Постоянно складывается впечатление, что кто-то высокий и статный, с непоколебимым выражением лица готов озвучить вердикт - максимально монотонно и отстранённо сказать «мне очень жаль» и «мы сделали всё, что в наших силах».

Сотни дорог уходят в одну - ту, что терпит на себе бахилы и изнемогает, принимая на себя удар слёз, таких же солёных, как море, и густых, как мокрый песок по утрам.

Белый - вот истинный цвет мучений, истеричных ожиданий, предначертанной погибели. Белые стены. Белые халаты. Белые лица. И на всё это - одна, лишь одна чёрная весть. Чернее ночи и бесов.

Чернее воронов из старых сказок. Чернее моих сапог.

За весь день ничего не съела, но сыта своим горем по гланды. Слёзы держат только осознание, что скоро надо будет с кем-нибудь разговаривать. Клонит в сон. Мурашки разгуливаются по мне как дети по скверу с родителями. Левая нога затекла. Судорогам подвергаются все клеточки тела.

Чувствую чью-то руку на правом плече.

- Милая, - произносит родной голос.

Папа присаживается на корточки. Обнимает меня. А я вытираю слёзы о его тонкий шарф.

- Папа...

Казалось, что даже переворот вселенной на что восемьдесят градусов не способен разжать мне руки.

- Я сюда первым делом приехал. Что тебе сказали?

- Ничего. Сказали подождать. Вот я сижу уже несколько часов.

- Хорошо. Посиди пока. Я всё узнаю.

Папа прошёл по коридору прямиком в темноту. А мой удел низок и мал
- ждать и надеяться. Надеться и молиться про себя. Молиться, разрывая аорты. Раздирая глотку. Теряя голос. Грызя губы. Снижая тон. До тишины. Пустоты. Немоты. Отчаяния. Безысходности. Отсутствия веры. Отсутствия моего любимого.

- Слава, - кричит папы, - иди сюда.

Быстро встаю. Ноги словно атрофированы - снова учусь ходить. Рядом с папой стоит мужчина. Врач. Но не человек.

- Пойдёмте.

Больше ничего не говорят. Молча иду. Бахилы. Халат. Маска. Олицетворение всех смертных грехов, за которые расплачивается сейчас Богдан - панацея от всего для меня.

Казалось, коридор настолько длинный, что дорога никогда не закончится - и мы трое застрянем в на пороге неизвестности.

Наконец нас заводят. Дверями не хлопают. Похожи на мой летний сарафан-разлетайку.

Действительно не верится. Передо мной лежит Богдан. Лицо его холодное, синее и безжизненное. Вшито в него примерно трубок десять. Правая нога вытянута. Левая, как врач объясняет папе, фиксирована аппаратом Илизарова. Прикрыта тряпкой.

Не стесняясь и не думая вовсе, подхожу к нему и трогаю ногу - она тёплая. И это возрождает надежду на то, что приживётся. Останется.

Папа берёт меня за руку. Выводит из палаты. Врач почему-то никак не реагирует. Лишь отстранённо стоит над Богданом, как над покойником.

- Милая, бери такси и езжай домой.

- Пап, я не уеду.

- Послушай, тут твоё присутствие ничем не поможет. Езжай и поспи. Я останусь. Утром приедешь, хорошо? Нет, я сам за тобой приеду.

- Но...

- Слава, пожалуйста, езжай домой, - требует папа. - Без тебя мне будет легче. Я закажу машину.

- Папа, заплати им, пожалуйста. Заплати, сколько они скажут. Только чтобы он выжил, - молю я, чувствуя, как сильно падает денежная ценность для меня.

Деньги не властны ни над чем. Если не так, то всю жизнь мне сидеть на воде и хлебе.

- Успокойся, прошу тебя. Всё будет хорошо.

***

Всё-таки удалось поспать. Но даже отключённое сознание намекало на то, что я переживаю самую свою страшную ночь.

Папа приехал ранним утром. Я уже не спала.

- Что там?

- Ты видела, в каком сейчас положении Богдан?

- Да. Что тебе сказал врач?

- Авария произошла в тёмное время суток. Видимость была плохая. Водитель включил экстренное торможение, но вагон не успел остановиться. Избежать столкновения не удалось. Здесь никто не виноват, милая.

- Я всё это уже слышала, папа. Скажи, что будет с Богданом?

- У него множество телесных повреждений. Черепно-мозговая травма. Правая нога травмирована. А левую... - папа резко замолчал.

- Что?

- Слава, то, что он ещё жив, - просто чудо. Вопрос сейчас стоит так: с двумя ногами на кладбище, либо с одной, но... Возможен шанс, грубо говоря.

Я безоружна. А папа убивает меня без оружия. Кризис веры.

- Левую ногу придётся ампутировать. В любом случае.

И сейчас я поняла, вопрос звучал вовсе не о том, проводить ли операции по ампутации нижней конечности. Скорее, люблю ли я Богдана настолько, чтобы смириться с этим? Чтобы ухаживать за инвалидом всю свою дальнейшую жизнь? Ведь это совсем не те мелочи, на которые мы зачастую обращаем внимание, это - ответственность и осознанный выбор.

Я очень его люблю. И я всем сердцем готова стать для него опорой.