Не уходи
Неприятный холод, пробирающийся через тонкую ткань, непослушные волосы, что развевались на ветру, и дом, в котором Соня прожила всю свою жизнь, которую точно можно было назвать несчастной. Ведь Сонечка не знала, что такое счастье, не видела его ни у себя, ни у других людей, что так хотели казаться идеальными даже с потерянной искоркой в глазах. А Кульгавая не понимала, зачем казаться счастливой для кого-то, если можно быть счастливой лишь для себя.
Поднимаясь по старым, усыпанным пылью и какой-то трухой, ступенькам, Сонечка чувствовала себя свободной впервые за несколько лет, но эта свобода почему-то вызывала лишь страх и адреналин в крови. Девушка не могла даже предположить, как Дима отреагирует на её решение уехать с банкета без его разрешения. Но ведь Соня сама так захотела, сама попросила Григорьеву посадить её в такси, сама держала за руку, боясь косых взглядов. И если Сонечка приняла такое решение — значит, оно было правильным, хоть и явно не совпадало с раннее установленными рамками.
А эти рамки установила даже не сама девушка — их создавал кто угодно, только не она, и Соня слишком боялась оступиться, но почему-то забывала об этом, когда рядом стояла Софа. Та будто всем своим видом показывала: я тебя защищу, только будь счастлива не с ним. А без него Сонечка своей жизни пока не представляла, не знала, куда податься, не понимала, как будет жить без его рук и такой редкой заботы, ведь она становилась смыслом жизни, именно ради неё хотелось просыпаться утром и ждать мужчину хоть целый день.
Но сейчас она его будто предала, не стала слушаться, расстроила и обманула. Кульгавая очень надеялась, что тот её простит, когда увидит, хоть он и не таял лишь от одного её вида, не всегда верил наивным глазам с идеально подкрашенными ресницами и нежным объятиям от таких же нежных рук. Он внимательно её слушал только в постели, но там она не произносила ни слова. Они говорили в разное время, любили несхоже, не понимали друг друга без слов и не хотели слышать, лишь Соня всегда поддавалась, а мужчина терять непоколебимость явно не хотел.
Сонечка привыкла уступать — это будто единственное её право, что распространялось не только на Дмитрия, а ещё и на её родственников. Тяжело вздыхая, девушка провернула ключ пару раз и открыла дверь, ожидая услышать пьяные возгласы, а может, и увидеть драки за какую-то только выпившим людям понятную мораль. Удивляясь настолько тихой встрече, Соня зашла и оглянулась по сторонам, ожидая подставу, но квартира оказалась действительно пустой, и девушка подумала о том, что ещё никогда здесь не было так молчаливо.
Проходя на кухню, которая всегда фантомно пахла сигаретами и дешёвым алкоголем, Соня скользнула взглядом по каждой вещи и вспомнила, как недавно, сидя на кухне, Татьяна с Мишей обговаривали какую-то незамысловатую поездку к родственникам на пару дней, конечно, не без активного участия алкоголя. Сонечка присела на табуретку и закрыла глаза, выдыхая воздух через рот. Почему-то девушка не чувствовала себя в безопасности, находясь в квартире полностью наедине с самой собой.
Более того, она чувствовала себя одиноко, но причину этого понять не могла: Соня устала от вечных ссор и скандалов, криков и выяснений отношений, но это стало частью её жизни ещё очень давно, и отказаться от этого означало отказаться и от своих родственников тоже. А к этому Сонечка была не готова, как не была готова и к остальным резким переменам в своей жизни, которых она так хотела раньше. Но девушка никогда не могла даже предположить, что это может быть так страшно.
Не зная, куда себя деть, Кульгавая выключила свет и подошла к окну, задерживая взгляд на пепельнице, в которой лежала пара окурков. Почему-то сигареты напомнили ей Софу. Не мужчин-друзей Димы, что курили, пока Сонечка прижималась к сильному и надёжному плечу, слушая беседы, в которых принимала участие лишь изредка; не мать или брата, которым принадлежали эти окурки; не кого-то из прекрасных дам, что прятали сигареты и дым, лишь бы никто не узнал, а когда Соня невовремя заходила в уборную — всегда пугались, расслабляясь только тогда, когда Соня слегка приподнимала руки и прикрывала глаза, скрываясь в одной из кабинок, показывая всем своим видом, мол, я ничего не видела, не беспокойтесь.
Почему-то Соне хотелось ассоциировать с вредной привычкой только Софу, будто она и сама не менее скверная; будто Софа была показателем дурных манер, ранее не доступных Сонечке, а теперь — лишь негласно, но всё же досягаемо. Невольно вспоминая её руки, Соня достала телефон и зашла к ней в чат — пока ещё пустой, но вот-вот намеревающийся стать секретно-запретным с первым сообщением от Сони.
Но девушка никак не могла решиться, не хотела признавать, что только Григорьева была способна утолить её одиночество. Соне было страшно, ведь они виделись совсем недавно, а она уже начинала скучать. Это точно было совсем не правильно, но слишком желанно. Соне больше не запрещала себе мечтать, ведь, кажется, Григорьева была доступной только в грёзах. А о таком привыкли молчать, и Соня тоже будет, до того момента, пока у неё хватит на это сил.
***
Метель опаляла лицо Софы холодными снежинками, что слипались и становились чем-то большим. Их сила заключалась в том, что они могли попросить помощи друг друга, не ожидая отказ, а Софа не просила о помощи даже тогда, когда была уверена в положительном ответе, ведь она всегда была в силах справиться сама. Единственным помощником мог стать алкоголь, что хотя бы на время заглушал ненужные мысли и неуместные чувства — Кире нельзя было давать слабину, она должна была быть холодной всегда, пусть даже сердце рвётся на куски; ей легче внушить себе, что у неё его попросту нет.
Открывая дверь слишком знакомого заведения, Софа наконец смогла почувствовать тепло, пусть пока и не изнутри. Подбираясь к бару самой короткой дорогой, девушка, ещё издалека заметив Льва, сдержанно улыбнулась ему, а по приходе уселась на своё место с краю и пожала ему руку, после чего тот потрепал её по волосам, явно соскучившись.
— Думал, уже нашла себе место получше, забыла про меня, — начал драматизировать парень, посмеиваясь.
— Тебя забудешь, — продолжала улыбаться тому Софа, пробегаясь глазами по уже давно заученному меню напитков.
Махнув Льву рукой, мол, я пока ещё подумаю, Григорьева отпустила его к остальным клиентам, а сама быстро рассталась с улыбкой, только что сиявшей на её лице. Она была рада видеть Льва, безусловно, но почему-то сегодня улыбка давалась слишком сложно, а все мысли были заполнены лишь событиями банкета.
На руках всё ещё ощущались мягкие, чуть волнистые волосы, от которых веяло каким-то приятным, но ненавязчивым ароматом; на плечах чувствовались её руки, а на щеках — лёгкие прикосновения мягких губ, что, Софа знала, требовали большего, но не находили в себе смелости осуществить желаемое; и Софа всё ещё искала на себе взгляд её зелёных глаз, пусть и понимала, что не найдёт, но почему-то в это хотелось искренне верить.
Выполнивший все чужие пожелания Лев вернулся к Софе и одним кивком спросил о её заказе, пока та смотрела на него откровенно холодно, к чему парень уже давно привык и не смел обижаться — он знал, что девушка делает это не со зла.
— Шесть шотов моих любимых, — бросила Григорьева и сложила руки на стойке в ожидании, чуть морщась от неприятных чувств в груди, которые застали её впервые и так внезапно. Она не хотела чувствовать подобное, поэтому очень ждала свой заказ, который поможет заглушить всё это. Софа надеялась.
— К тебе кто-то присоединится? — вопросительно поднял брови Лев, надеясь на положительный ответ, ведь наблюдать за тем, как девушка сама опустошит шесть рюмок не от хорошей жизни — не самое приятное зрелище, особенно, когда человек тебе дорог.
— Нет, это всё мне, — холодно ответила Софа, ожидая подобный вопрос.
— Соф... — начал было Лев, но осёкся, когда та его перебила.
— Делай. Пожалуйста, не заставляй меня просить.
Вскоре перед девушкой уже оказалась первая половина заказа, и она, не раздумывая, выпила все шоты один за другим под скептическим взглядом Льва, который очень не любил, когда та напивалась, клял себя за свою работу, ведь именно он делал для неё напитки, а не кто-то другой.
— Может, перерыв? — с надеждой посмотрел на ту Лев.
Но Софа не отводила взгляд от опустевших рюмок, лишь ждала следующие, наполненные, которые она так же быстро выпьет и наконец забудет об этом незнакомом чувстве, зарождающемся в груди, когда Сонечка находится рядом длительное время, да ещё и так близко. Григорьева не знала, от Сони ли возникали эти терзающие душу ощущения, или, может, Софа просто слишком сильно заболела? А болела она редко, ведь имела неслабый иммунитет, который предательски пропадал рядом с Соней, но, если честно, где-то в отдалённых участках сердца Софа была согласна болеть, но не мозгами.
Сонечка— яд, который слишком сложно выводить из тела. Она будто отрава въедалась в кожу и напоминала о себе даже сейчас, оставив запах своего парфюма на Софиной одежде при объятиях. И это отравляющее чувство Софе нравилось, пусть это и была самая банальная побочка с таким эффектом, от которой девушка так отчаянно старалась избавиться с помощью алкоголя, вливая в себя ещё три опаляющих горло шота. Проглатывая всё и на мгновение закрывая глаза, Софа тяжело вздохнула, пытаясь отогнать от себя мысли о её руках, глазах, и пухлых губ.
Ещё минута — и наконец Софа сможет забыть о ней на вечер, по крайней мере, должна. "Не чувствовать" — этот устой нельзя было нарушать, ведь разрешив себе чувствовать однажды, можно невольно разрешить себе чувствовать на всю жизнь, а Григорьева этого боялась. Боялась так же сильно, как и полюбить, отдаться чувствам, привязаться. Забыть о гордости, идеализировать того, кого нельзя — именно так в представлении Софы отзывалось слово "любить", но то, что Софа чувствовала сегодня, было совсем другим, хоть и не менее чужим для её сознания.
Поблагодарив Льва словами и слишком хорошими чаевыми, которые она отдала ему прямо в руки, Софа небыстро встала и, слабо покачивая головой в такт музыке, отправилась в сторону уборной, дабы посмотреть на себя в зеркало, оценить, насколько ущербно она выглядит в попытках заглушить всё то, что глушится такой большой ценой. В голову начали взбредать мысли о том, чтобы заменить Сонечку кем-то другим, позвать к себе девушку, которая больше похожа на самую дешёвую блядь, нежели на воплощение красоты и нежности в одном обличии, и просто променять чувства на непривлекательное тело. Но Софе не хотелось этого — это был бы просто ещё один не принёсший пользы вариант.
Зайдя за угол, Софа, которая была слишком рассеянной для внезапной самообороны, почувствовала, как её схватили за собранные в хвост волосы и потянули вниз, без особых усилий повалили на пол лицом к холодной плитке и уселись ей на спину, заламывая сопротивляющиеся руки. Приподнимая голову, девушка увидела одного из своих давних приятелей, другом — теперь уж точно — его было не назвать, ведь друзья не поступают так подло. Ухмыляясь и догадываясь о личности второй персоны, находящейся у неё за спиной, Софа снова повторила попытку сопротивления, но лишь сморщилась от боли, когда руки обожгли всё ещё переносимые, но не слишком приятные ощущения.
— Лежи смирно, чего разнервничалась? — подал голос ухмыляющийся Лёша.
Софу пугало не то, что их было двое, а то, что оба были более трезвы, чем она, в чём и имели главное преимущество. Находиться в такой позиции было унизительно и неприятно, но девушка уже давно ждала нож в спину именно от них, уж слишком подлыми и завистливыми те казались. И поступали они с Софой так именно тогда, когда та была слишком пьяна, что давало понять: в трезвом состоянии они её боялись, ведь ускользнуть от её глаз было практически невозможно.
— Выпил и набрался смелости? Уж думала, никогда не решишься, — начинала язвить Софа, обращаясь исключительно к Лёше, ведь, по её мнению, Илья был всего лишь его верным удобным союзником, а сам из себя он ничего не стоил, лишь зажимал руки Софы сильнее, когда Лёша подавал знак.
Ухмылка парня не стоила ничего на фоне Софиной, наполненной азарта и интереса, за которыми скрывался животный страх, что девушка не была способна в себе подавить. Она действительно испытывала что-то похожее на панику, ведь, будучи обездвиженной, ты не сможешь ответить грозно или пригрозить кулаками. Всё, что тебе дано — это терпеть не по своей воле, а Григорьева подобное не любила, более того, ненавидела, но просить о пощаде даже не собиралась.
Слыша шаги, а после чувствуя у себя на подбородке руку, что резко потянула вверх, заставляя Софе взглянуть в глаза Лёше, девушка сглотнула и прикрыла глаза, ощущая, как сильно пальцы парня сжимали её подбородок, впиваясь ногтями.
— Самая пиздатая ты тут? Все знают тебя, да? — зло начал свою речь парень, перехватывая голову Софы и теперь держа её за волосы. — А ты в курсе, кого ещё здесь знают все?
Парень дышал как-то прерывисто, точно готов был взорваться от ярости к Григорьевой, причину которой та пока что не знала. Его рука сжималась всё сильнее, заставляя Софу еле слышно шипеть от боли, но та всё равно старалась концентрироваться на диалоге.
— Соньку твою. О ней здесь из каждых уст льётся, пока ты, тварь, общаешься с ней и не подпускаешь никого! — сорвался на крик парень, с ненавистью наблюдая за глазами напротив, что казались ему слишком мерзкими.
Собирая всю злость, парень с треском влепил девушке сильную пощёчину, от которой та никак не смогла бы увернуться, и приказал своему товарищу подняться, дабы следовать дальнейшему плану. Откатившись к стене, Софа попыталась сесть, прикрываясь освобождёнными руками, но ни алкоголь в крови, ни рассеявшийся от удара разум не давали девушке того, чего та от них требовала. Ей даже казалось, что алкоголь только начинал действовать, что только часть его успела раствориться и дать эффект — самое интересное только впереди.
Чувствуя удар в бок, предположительно, нанесённый ногой, Софа едва слышно прохрипела и попыталась сгруппироваться, но её лицо внезапно снова сжали, утягивая поближе к себе. По её щеке предательски текла слеза, что была вызвана реакцией организма, ведь Софа никогда бы не заплакала сама, не позволила бы так унизиться перед кем-то. Видя на лице напротив почти победную улыбку в самом начале схватки, Софа почему-то поняла, что она уже проиграла, и от этого стало слишком неприятно на душе, параллельно с болью, причинённой новыми, не такими сильными, но всё же ударами Ильи.
— Соньку все хотят, — продолжил свой монолог Лёша. — Думаешь, только ты одна хочешь её трахнуть? — следующий удар пришёлся уже по другой щеке, но с не меньшей силой, ведь сопротивления Софы в сегодняшний вечер являлись слишком бесполезными, а её чувства — никому не нужными, даже ей самой.
Софе не нравилось слышать о Сонечке в таком ключе, она не хотела, чтобы о той говорили, как о теле. Углубляясь в свои мысли, надеясь найти некое умиротворение хотя бы там, Софа думала о том, какой бестактной она была по отношению к Соне в самом начале. Ведь она была точно такой же, как они, ничем не лучше, может, даже хуже. И Софе стало мерзко от себя настолько, что ей самой захотелось себя ударить, но она в этом не нуждалась, ведь с этой задачей прекрасно справлялись парни, да так, что иногда Григорьевой казалось, что она даже не дышит.
— Да её все хотят, сечёшь? — держа девушку за горло, повторил Лёша. — Весь клуб, я, он, — указывая на Илью, продолжил парень, — и Лев твой, небось, тоже. Видела, как заигрывает? То за руку возьмёт, то посмотрит как-то... — хватая девушку за волосы в очередной раз, продолжал перечислять неочевидные вещи.
Хватая ртом воздух, Софа дрожала и не могла сконцентрировать даже взгляд, не то, что мысли. Слова про Льва душили, но поразмыслить и сделать какие-то выводы вовсе не получалось, тем более в таких обстоятельствах. Софа злилась на всех, а больше всего на себя, и только Сонечка не получала такого негатива от неё сейчас, ведь та не была виновата в своей красоте, от которой требовалось даже защищать. И Софа могла бы её защитить, если бы не требовала защиты сама.
— Чего напилась, как дешёвка последняя? — замахиваясь со злостью, Лёша ударил Софу головой о пол, после оценивая, насколько её ещё хватит. — Что за причина так набухиваться, спрашиваю. Не дала тебе? Так мне даст! — со смехом продолжал парень, почему-то замолкая через пару секунд.
Дыша через рот и полностью опираясь на стену, Софа слабо открыла глаза и увидела лишь силуэт того, как Лёшу оттаскивают в сторону с какими-то поучениями, а его верный товарищ суетится возле него, боясь за себя. Не чувствуя ни облегчения, ни хоть какого-то чувства спокойствия за свою жизнь, Софа только сейчас ощутила во рту вкус крови, заменяющий алкоголь. Чувствуя на себе чужие руки, Софа вздрогнула, быстро потирая глаза и пытаясь сконцентрировать фокус, но немного замедлилась, когда услышала знакомый голос.
— Софа, даже двадцати минут не прошло, как ты отошла, что случилось? — с замиранием сердца произнёс Лев, пытаясь вытереть с её лица хотя бы основную часть крови, отчего девушка зашипела, отмахиваясь.
— Отъебись, — поджала к себе колени Григорьева, переводя еле сконцентрировавшийся взгляд на друга и вспоминая недавно услышанные слова. — Ты правда катишь к ней?
— К ней? — свёл брови Лев, не понимая, как можно думать о чём-то подобном в таком состоянии. — Соф, я... о чём ты вообще? И о ком? — допытывался парень, заглядывая Софе в глаза, что ещё никогда не были такими замученными и разбитыми.
— О Соне, — сквозь зубы цедила Софа, теряя терпение. — Катишь или нет, отвечай!
— Софа, нет, — обратился к ней Лев с чётким ответом, не понимая откуда взяты подобные обвинения. — Как бы я мог...
— Ты врёшь! — в голос прокричала девушка, внезапно замахиваясь и оставляя на щеке Льва несильную, но слишком много значащую для обоих пощёчину.
Задерживая на девушке не верящий взгляд, Лев на секунду перестал дышать. Поджимая губы и отводя взгляд чуть в сторону от досады и обиды, парень напоследок осторожно вытер каплю крови, что стекала с её подбородка, а после поднялся и скрылся за углом, оставляя Софу в полном одиночестве, которое та выбрала сама.
Провожая парня взглядом и пока что не чувствуя вины ни за единое своё слово или действие, Григорьева оперлась головой о стену, прикрывая глаза и стараясь прийти в себя. Перед глазами мелькали нечёткие силуэты людей, на скуле чувствовалась стекающая капля крови, а дышать и вовсе получалось только через рот — Софа не знала, как ей быть, поэтому решила просто бездействовать до того момента, пока ей не станет лучше и она не сможет справиться сама, как это было всегда; как она привыкла.
Внезапно Софа почувствовала короткую вибрацию телефона, о существовании которого она совсем забыла, ведь ей было некому писать. Находя в себе силы достать его, Софа в очередной раз шмыгнула носом, небрежно вытирая с лица кровь рукавом толстовки, и увидела, в каком состоянии находится экран — разбитый, теперь ещё и грязный. Но девушку это не волновало, она могла бы купить новый хоть сейчас, к тому же, телефон не занимал огромную часть её жизни: для неё это просто средство связи. Замечая сообщение от незнакомого номера, Софа сначала решила просто смахнуть его, но потом всё же открыла и прочитала:
"Привет, это Соня. Я взяла твой номер у Димы, кстати, как он там? И ты как?"
Задерживая свой взгляд на имени, Софа перечитала сообщение несколько раз. Формулировка была проста настолько, что Григорьеву это даже посмешило, хоть вопрос про Диму её и задел — она не знала, как он там, и знать не хотела. Но именно слова про отца дали ей понять, что по ту сторону экрана действительно Сонечка, а не кто-то, кто решил продолжить свою шутку. А про Диму Соня должна была скоро забыть, только вот Григорьева никак не находила в себе слов, что смогли бы убедить её, а некрасивых поступков мужчины девушке почему-то было мало, в чём Софа Соню совсем не понимала, хоть часто неосознанно прощала отца и сама.
Вновь и вновь бегая глазами то по номеру, то по сообщению, Григорьева неосознанно вспомнила их с Соней танец, её руки, губы и шёпот — кажется, ничего из этого уже нельзя было забыть, ведь оно врезалось в память намертво. И алкоголь не помогал, будто только больше разогревал чувства, что так и искрились в Софиной, казалось, тёмной беспросветной душе. Софа хотела увидеть её снова. Нет, просто не хотела отпускать. Мечтала, чтобы эта девушка была рядом вечно, или это алкоголь так шептал? Набирая сообщение, еле попадая по нужным буквам, Софа злилась из-за своего состояния и психовала. Стирая всё сообщение, набранное таким большим трудом, она начала записывать голосовое, поднесла телефон поближе к динамику и хриплым голосом произнесла:
— Приди ко мне, пожалуйста, — и отправила, только сейчас понимая, насколько жалко это звучало, но перед Соней почему-то было не страшно.
Григорьева не собиралась говорить больше ничего, ни адреса, ни о своём состоянии, ведь музыка на фоне прекрасно подсказывала местонахождение, а хриплый дрожащий голос оповещал о беде, ведь Софа всегда говорила прямо, чётко и холодно, точно не так, как сейчас. Наблюдая, как на экране появляется короткое "Бегу" от Сони, Григорьева слегка ухмыльнулась, не сомневаясь в том, что та поймёт её без лишних ненужных слов.
Выключая телефон и снова откидывая голову назад, Софа прикрыла глаза и вспомнила о том, как Лёша называл Соню придуманным им прозвищем, которое Софа подсознательно не оценила ещё с самого начала. Сонька. Думая об этой кличке, девушка морщилась, ведь Сонечка была слишком утончённой и нежной для такого простого и детского погоняла. Её черты лица, её фигура; её улыбка и глаза были слишком завораживающими, на них хотелось смотреть, не отрывая взгляд, и просто шептать комплименты с её полным, таким же красивым, как и она сама, именем. Соня. Невежливое "Сонька" сразу же становилось чем-то неприятным и противным, и за это Софе очень хотелось вмазать Лёше, вот только это случится явно не сегодня.
Прокручивая у себя в голове весь диалог, Софа вспомнила и о том, сколько раз парень повторил, как сильно все озабочены Соней, и тут её сердце забилось сильнее, но не от ревности. Софа сама несколько минут назад позвала в это место девушку, которой тут бы лучше не появляться вовсе, тем более без кого-то, кто сможет защитить её хрупкую, изящную фигуру. Быстро доставая телефон, Софа зашла в чат и написала ей:
"Не иди ни в коем случае", — но в сеть девушка не заходила, поэтому и не видела слишком позднего предупреждения.
Бегая обеспокоенными глазами по полу, Софа постаралась встать, но так и не смогла, ведь ноги не держали, а равновесие было в сговоре с алкоголем, который начнёт терять силу лишь через несколько часов. Сжимая своё колено от нервов и судорожно дыша, Софа оборачивалась, видя каждую тень; прислушивалась к каждому голосу и изменению тона в зале; надеялась на то, что Сонечка останется в порядке или даже не придёт вовсе — это было лучшим вариантом, хоть и не для Софы.
Чувствуя себя виноватой, ощущая беспомощность каждой клеточкой своего тела, Софа пустила пару слёз, закрывая лицо руками, и даже позволила себе всхлипнуть, пока никто не проходил мимо, пока все были заняты собой. Если Софе и было всё равно на чью-то судьбу, то точно не на Сонину. Она даже свою жизнь была готова поставить на кон и проиграть, лишь бы девушке, которая вызывала в её груди так много чувств, гарантировали безопасность и счастье. А у Софы никогда не находилось смысла жить — она и не жила, лишь развлекалась.
Ощущая у себя на плече тяжесть, она убрала от лица руки и увидела испуганную её внешним видом Сонечку, которая даже слов не находила, чтобы спросить о происшедшем. Соня молча принялась убирать с лица Григорьевой слипшиеся от крови волосы и поджимать свои губы, смотря с какой-то жалостью и явно не радуясь такой Софиной участи, а Софа наоборот смотрела на неё воодушевлённо с немного приоткрытым ртом, ведь по-другому на Сонечку смотреть было нельзя, хоть Софа и сама, бывало, этим грешила.
Неожиданно даже для самой себя, Софа потянулась к девушке, точно дитя, и прижалась к ней, не желая отпускать. Так Григорьева была уверена, что Соня в безопасности, да и сама она чувствовала себя намного лучше, когда снова ощущала приглушённый запах её парфюма. И Софе было комфортно — она никак не могла это отрицать, ведь, закрывая глаза, ей хотелось уснуть прямо здесь, у Сонечки на руках, пока та шептала что-то, наверное, предельно важное, ведь всё связанное с ней было весомым, хоть музыка и заглушала все слова.
Отстраняясь совсем немного, не позволяя себе заставить Софу снова чувствовать себя брошенной и одинокой, Сонечка достала из рюкзака салфетки и, вздыхая, принялась осторожно вытирать разводы крови по её лицу, параллельно поглаживая большим пальцем её щеку и наблюдая за тем, как Софа буквально засыпает, доверяя ей своё достоинство, а может, даже жизнь.
— Софи, — позвала Ви, когда закончила и привела её в более-менее приличный вид.
Открывая глаза, Софа словила на себе её взгляд и замерла, будто утопая в глазах напротив, словно те были непохожими на другие, да настолько, что в другие Григорьева и вовсе не смотрела, а от этих не хотела отводить взгляд. Девушка ощущала, наполовину осознавала, какую злую шутку с ней играл алкоголь, что не давал даже шанса на то, чтобы скрыть чувства, но если Софа и пожалеет, то точно не сейчас, точно не рядом с ней, точно не в тот момент, когда Сонечкины тёплые руки сжимали её холодные.
— Пойдёшь ко мне? — продолжала Соня. — Тебе нужно поспать, у меня дома никого нет, — слегка улыбаясь, говорила девушка, заботливо натягивая на её голову капюшон и не упуская из виду Софин небезразличный взгляд. — Я переживаю за тебя.
И этих простых слов полностью хватило для того, чтобы Софи, морщась от боли в ноющем теле, смогла подняться, хватаясь сначала за руки девушки, а после опираясь и на плечи, что оказались не такими уж и хрупкими. Или это просто Софа всё же брала основную нагрузку на себя? Кое-как выйдя на улицу, Сонечка помогла Софе сесть на бордюр, пока сама вызывала такси, хоть дом и находился через дорогу — неважно, Соня хотела позаботиться о том, чтобы Григорьева оказалась у неё дома максимально безболезненным для неё путём.
А уже сидя в машине, Софа заметила, что Сонечка впервые предстала перед ней не в платье, а в обычных чёрных джинсах и толстовке на пару размеров больше, что шли ей так же сильно, как и вся остальная одежда в этом мире — теперь Григорьева не сомневалась. А профиль её лица, освещаемый лишь луной и редкими фонарями, был слишком идеальным, чтобы верить в его существование, но, кажется, рядом с Сонечкой Софи была готова верить даже в чудеса, хотя тех — девушка прекрасно знала с детства — не существовало никогда.
***
Запаливая газ в тихой, немой квартире, Сонечка поставила на плиту небольшую кастрюлю с водой и села на табуретку, потирая сонные глаза. Чашка с чайным пакетиком и сахаром внутри уже одиноко стояла на столешнице в ожидании кипячёной воды, а сквозняк беспорядочно разгуливал по квартире, задевая даже волосы девушки, пока та сидела, поджимая ноги, и не позволяла себе шуметь, дабы не разбудить Софи, которая прямо сейчас спала на её кровати.
Останавливая взгляд в одной точке, Сонечка полностью погрузилась в свои мысли и со сдержанной улыбкой на лице вспомнила, как уговаривала Григорьеву умыться, а после переодеться в чистую одежду, на что та согласилась лишь спустя пару минут уговоров. Виолетте и вовсе казалось, что Софа слышала лишь половину всего, что она хотела ей донести, но даже этой половины им хватало, чтобы, пусть и не сразу, понять друг друга и найти компромисс.
И Сонечке предельно точно нравилось видеть на себе её взгляд, устремлённый то на лицо, то на руки, обрабатывающие раны. Нравилось, как та закрывала глаза рядом с ней, доверяя слишком сильно. Нравилось, как Григорьева обнимала её после финального "всё" и даже пыталась поблагодарить, но просто не нашла, как связать такие сложные слова, что и так не вязались рядом с Соней, а в тандеме с алкоголем — тем более.
Софа не любила говорить, она привыкла жить молча, а Сонечка это будто понимала и тоже не роняла лишних слов, лишь грустно улыбалась и поправляла то одежду, то волосы, приводя себя в порядок даже сейчас. А Софа продолжала смотреть на неё и удивляться: как же та всё-таки хороша. И когда Сонечка осторожно взяла её за руку и повела в одну из комнат, Григорьева не сопротивлялась, ведь это она вела её, а куда именно — не имело значения.
Ложась на кровать, наблюдая за тем, как полные ласки руки укрывали её пледом, Софа хотела, чтобы Сонечка легла рядом и прижалась к ней, но как всегда не целовала. Улыбалась, трогала, не целовала. Стонала, сжимала, не целовала. Ведь поцеловать в ответ было равноценным тому, чтобы впустить в душу, а Софа боялась не сдержаться, боялась разрешить ей влезть в своё сердце надолго, ведь рядом с Соней оно почему-то становилось мягким и чувственным — таким Софа не помнила своё сердце никогда.
Но Сонечка не укладывалась рядом, не прижималась к её плечу, не касалась губами её щёк, что так пылали. Она лишь поправляла плед и шептала нежно:
— Поспи немного, ты очень устала.
И снова гладила по волосам, будто знала, что так Григорьева ей ничего не скажет. Сонечка брала её руку в свою, проводила по ладони кончиками длинных ногтей и стала тихо рассказывать о том, как она испугалась, когда прослушала то самое голосовое сообщение, как подорвалась с места и как искала её, уже прибежав. А Софа слушала, стараясь вникать, но голос Кульгавой так предательски убаюкивал Софин разум, что спустя пару минут рассказа она уже спала, неосознанно сжимая руку Сони достаточно сильно, будто боясь за её судьбу даже в безопасном месте.
Но сейчас, улыбаясь приятным воспоминаниям, Сонечка была вынуждена покинуть их, ведь вода в кастрюле уже закипала. Осторожно перелив воду, девушка принялась перемешивать содержимое чашки ложечкой, дабы растворить сахар, а второй рукой прикрыла рот, зевая. Услышав приглушённые шорохи и скрип кровати, Соня машинально взглянула на часы и отставила почти готовый чай подальше, направляясь в комнату, где спала гостья. Встав в проёме двери, Сонечка для себя подметила, что Софи выглядит уже намного лучше, не считая ран и ссадин, скрытых под одеждой, что за это время, вероятно, стали более заметными.
— Как ты? — негромко спросила Кульгавая, подходя поближе и присаживаясь на кровать около ног Софы.
— Нормально, — проговорила девушка, прокашлявшись, смотря куда угодно, только не на Соню, будто та уже использовала свой лимит взглядов на сегодня. — Сколько я спала?
Соня смотрела то на Софу, то на одеяло, поджимая губы и явно чувствуя контраст в отношении до сна и после, но она всё равно была рада тому, что Софа стала трезвее, пусть ещё и не полностью. Пусть её поведение изменилось и Сонечка больше не получала столько внимания, сколько хотела бы, но привыкать к пьяной Софе было изначально губительной идеей — Соня понимала и винила в этом только себя, никак не саму Софи.
— Два часа, — ответила, ища взгляд Софы на себе, но так и не находя.
Желая хотя бы как-то, пусть и ненавязчиво, коснуться девушки, Сонечка потянулась к ней и стала поправлять толстовку, делая вид, будто сконцентрирована исключительно на этом, но её лицо внезапно перехватили и притянули за подбородок так, чтоб было удобно соблюдать зрительный контакт.
— Ты без меня в клубе больше не появляешься, слышала? — отпуская подбородок и заправляя её волосы за ухо, ответила Григорьева, видя, как та кивает, видимо, успев понять причину даже за такое краткое пребывание в заведении. — Тебе опасно там быть.
— За что мне это, Софи? — негромко шмыгая носом, спросила девушка, не отстраняясь, но и не приближаясь ни на миллиметр.
Наверное, девушка прямо сейчас могла бы пустить слёзы, но не стала, слишком зацикливаясь на глазах напротив, что иногда отводили взгляд. А Сонечка наоборот смотрела и пыталась заглянуть так глубоко, насколько это возможно, будто именно в Григорьевой таились все разгадки, будто только она всё знала, умалчивая все ответы во благо Соне; во благо её хрупкого, но такого стойкого сердца; во благо её зелёных затягивающих глаз, что так и намеревались заплакать.
— Ты так за красоту свою расплачиваешься, — прошептала Софа, отвечая на вопрос, а Сонечка верила, будто другого ответа в мире не существовало, будто это единственный правильный, будто Софа одна понимала всё адекватно.
Не сдерживаясь, Сонечка приблизилась к ней, склоняя голову чуть в сторону, и поцеловала в щёку, судорожно выдыхая горячий воздух ртом. Эти заботливые, совсем немного ревнивые разговоры нравились ей слишком сильно, чтобы останавливаться на одних словах, ей хотелось большего и почему-то казалось, что Софа тоже не сможет устоять, особенно если она попросит.
— Пожалуйста, позволь мне... — касаясь края толстовки, просила Сонечка, не находя в себе сил закончить начатую фразу.
А Григорьева этого и не требовала, понимала, насколько сложно, не видела смысла медлить, поэтому даже помогла ей снять элемент одежды, откидывая в сторону и под натиском её рук ложась на спину. Соня впервые оказывалась сверху, поэтому она чувствовала себя неуверенно, пусть и подсознательно понимала, что Софа не осудит. Рассматривая её тело, что предстало перед ней впервые, Сонечка удивилась, почему Софа не носила что-то более облегающее, ведь красивая, пусть и не настолько утончённая, как у Сонечки, фигура позволяла ей это, но всегда скрывалась под мешковатой одеждой.
Недавние ссадины покрывали её тело, но совсем не портили — по крайней мере, Соню они точно не пугали, ведь, начиная с шеи и спускаясь к груди, Кульгавая оставляла смазанные поцелуи настолько нежно, что Софа смогла расслабиться практически полностью. Играя с её сосками, Соня подметила, что именно на этом этапе Григорьева дышала тяжелее всего, поэтому, облизнув свои губы, она продолжила, задерживаясь на этой зоне подольше. Обводя языком вокруг, сжимая и целуя, Соня даже добилась Софиных вздохов, которые та очень старалась сдерживать, но не могла.
Когда дорожка из поцелуев дошла до пупка, Софино терпение закончилось, и она, слегка выгибаясь в спине, опустила голову Сонечки ниже, намекая, мол, быстрее. Мгновенно сообразившая Соня лишь улыбнулась и начала стягивать с неё штаны, в чём Григорьева ей помогла, а вот бельё Кульгавая снимала с неё сама, специально задевая пальцами чувствительные места. Разводя её ноги пошире, Соня наклонилась и сделала первые мазки языком, сразу же попадая туда, куда нужно, отчего Софа вздохнула громче, чем прежде, и откинула голову назад.
Увидев удовлетворённую реакцию, Сонечка улыбнулась, закусывая губу, и продолжила выполнять действия языком, касаясь пальцами лишь иногда, но именно из-за этого добавляя более яркие и переменчивые ощущения. Доставлять Софе удовольствие было чем-то сокровенным и будто неправильным, но таким желанным для Сони, что она и сама возбуждалась, ощущая своё сбивчивое дыхание, чуть более стабильное, чем у Софы. И почему-то чувствовать не слишком требовательную руку Григорьевой на макушке было намного приятнее, нежели грубые пальцы Димы, чаще всего заставляющие делать что-то против воли девушки.
Чувствуя, как рука Софы сжимает волосы всё сильнее, но всё ещё умеренно крепко, Сонечка услышала её стоны, больше не сдерживаемые, ведь это оказалось невыполнимой задачей даже для Григорьевой. Убирая голову Сони и сводя ноги вместе, девушка закрыла глаза и выгнулась в спине, содрогаясь, пока Сонечка гладила её по волосам и шептала что-то неразборчивое, но такое нужное.
— Ты великолепна, — Софа, приходя в себя лишь через пару минут и замечая около себя девушку, сидящую уже только в одной толстовке и белье, которая рассматривала свою же фигуру и проводила по своему телу кончиками ногтей, будто хвастаясь собой же.
Чуть приподнимаясь на локтях, а после и вовсе садясь и слегка склоняя голову, Софа осматривала её, не смея отвести взгляд ни на секунду. Ей определённо нравилось наблюдать за этим зрелищем, пока Сонечка сгорала от желания почувствовать на себе Софины руки, что уже тянулись к ней, не имея никакого терпения. Хватая девушку за талию и укладывая на место, где ранее лежала сама, Софа оттянула воротник толстовки и легонько прикусила её ключицу, чувствуя у себя в волосах пальцы и слыша тяжёлое дыхание, что сводило с ума.
— Блять, почему только тебя я хочу? — вопрос в пустоту, что вызвал у Сони тихий стон — Софа начинала стягивать с неё уже намокшее бельё. Отбрасывая ненужную вещь в сторону, Григорьева приблизилась к её уху и облизала его, ухмыляясь и продолжая говорить чуть тише. — Только ты из головы не выходишь, живёшь там и не даёшь дышать так, как дышалось раньше.
Чуть отдаляясь от её лица и устраиваясь рядом, Софа продолжала держать зрительный контакт с иногда закрывающимися от возбуждения глазами. Она раздвинула её ноги и ввела сразу два пальца в податливое тело, что так сильно этого требовало, всячески выгибаясь. Но в отличии от Софы, Сонечка не смотрела на неё, лишь кидала кратковременные взгляды, а после то отводила, то закатывала их, приоткрывая рот для очередного стона. И Софа не могла понять, почему та на неё не смотрела: то ли из-за пальцев, что набирали скорость и отчётливо знали, где приятнее и куда надавливать; то ли из-за ещё одного Софиного предположения, в которое верить никак не хотелось.
— Ты видишь во мне его? Почему ты на меня не смотришь? — на секунду останавливаясь, произнесла Григорьева, но услышав неразборчивое мычание и почти что скулёж, продолжила, наблюдая за тем, как Соня игнорирует вопрос, ведь вместо ответа из её уст звучали только стоны.
Сонечка безоговорочно была сексуальна и красива, соблазнительна и в то же время нежна, нужна Софе. Но неравнодушное отношение Сони к Диме очень напрягало её, Софа хотела, чтобы Сонечка выбирала только её, чтобы была только её и никого больше, но Сонечка такой возможности не предоставляла, что и давало Софе опустить руки хоть прямо сейчас.
Чувствуя приближение оргазма, Соня притянула Григорьеву к себе за шею, дабы та была ближе, и простонала громче, по привычке проводя по её шее ногтями не один раз и оставляя царапины. Софа, будучи не особо против, сделала финальные толчки, после которых девушка свела ноги и растворилась в приятных ощущениях.
Смотря на Сонечку точно не равнодушно, но и не с любовью в глазах, Софа, одевшись, просто сидела и ждала, пока та придёт в себя. Она чувствовала что-то похожее на обиду или огорчение, будучи не в силах подавить эти чувства — они оказывались сильнее неё. Но наравне с обидой боролась и сильная влюблённость, которую Софа всё ещё не желала признавать как раз из-за огорчения, которое угрожало стать большим в случае, если Сонечка всё-таки выберет не Софу. А разбитое сердце Софа лечить не умела, разве что Сонино — и то, сама того не понимая.
Замечая, как Сонечка поднимается с мягкой улыбкой на лице и немного мнётся, будто колеблясь между двумя противоположными вариантами, Софа замерла и принялась ждать, встречаясь с её глазами. Но Соня выбрала явно неправильный вариант развития событий, поэтому, когда она потянулась за поцелуем в губы, то получила лишь лёгкую пощёчину, которую даже пощёчиной назвать было нельзя — Софа никогда бы не посмела ударить её, но так грубо остановить, когда Соня начала нарушать личные границы, прекрасно зная о запрете, смогла.
Наблюдая за обиженными глазами девушки, Софа отвела взгляд и начала подниматься с кровати, стараясь оставаться равнодушной, хоть это и давалось с большим трудом. Но гордость и справедливость Софы сейчас стояли выше этого: Сонечка должна была определиться, но она не хотела этого делать, значит, и любви от Софы она получать недостойна, как и Софа не получала её.
— Ты не оставишь меня, — убеждала саму себя Соня, с умирающей надеждой наблюдая за стоящей к ней спиной девушкой. — Софи, прошу, не уходи... — теперь уже шёпотом, будто со слезами на глазах.
Но Софа не оборачивалась — боялась почувствовать угрызения совести и остаться, когда уже твёрдо решила уходить. И даже ноги не желали идти, но Софа мысленно заставляла саму себя, делая шаги к выходу и слыша тихие всхлипы за спиной, что теперь казались ещё более болючими. Накидывая свою куртку и обуваясь, Софа посмотрела в сторону той самой комнаты и на секунду замерла. Всё же найдя в себе силы молча выйти за дверь, Софа закрыла её в надежде, что Сонечка не забудет позже запереться на замок, и спустилась по стене, думая о том, что об этой её слабости никто и никогда не должен был узнать.
Что о чувствах к Соне не должны узнать. Что они обе смогут нормально жить. Что Сонечка наконец сделает правильный выбор и не будет обижаться на Софу, в крови которой всё ещё бушевал алкоголь. А остальное теперь казалось каким-то маловажным, и только Лев волновал её, ведь кто-кто, а он такого её отношения точно не заслужил. Софа была готова извиниться, если, конечно, ей есть прощенье.
Если, конечно, судьба не окажется проворнее Софы и не поломает все её планы, случайно задевая и её саму...