Отличие
Пьяные люди, весёлые вскрики, подходящая под атмосферу музыка и Григорьева, сидящая за барной стойкой на своём любимом месте с краю. Она облюбовала его ещё много лет назад и больше никогда не меняла свой выбор.
Будучи маленькой девочкой и сидя здесь, она впервые наблюдала за ловкими движениями Льва, тот смешивал коктейли и наливал Софе сок, украшая его дольками апельсина, которые она съедала, а после отдавала ему в руки кожуру, не желая мусорить. Сидя здесь, она впервые попробовала алкоголь, впервые заплакала не от детских проблем, впервые обрела заботу, понимая, что это нормально, когда тебя успокаивают, а не просят заткнуться грубым тоном. Сидя здесь, она открылась, обрела друга, которого также не планировала когда-то менять на кого-либо другого.
Лев смотрел на Софу и мог точно сказать, что она выросла здесь. Не дома у любящих родителей; не во дворе, отвоёвывая свои права у других таких же детей; не в школе, которую она закончила, потому что так нужно. Софа росла у него на глазах, это Лев воспитывал в ней хорошие качества, и он был уверен в том, что Григорьева, по крайней мере, выросла и стала человеком получше, чем её отец.
Ведь хорошие отцы не водят своих детей во взрослые клубы, не оставляют на произвол судьбы. Не просят своих тогдашних парней следить за детьми с условием "делай что угодно, лишь бы была жива", не предлагают напоить алкоголем, дабы ребёнок спал и не мешал развлекаться. И Льву эти условия не нравились, не так он представлял нормальное отцовство, не хотел издеваться над нежеланным ребёнком, ведь тот в этом не виноват.
— Это неправильно... Неправильно, Дим... — отрицательно качая головой, снова начинал Лев, затягиваясь сигаретой.
Он смотрел себе под ноги — не мог смотреть в глаза, не хотел верить в то, что подобные слова действительно лились из уст человека, которого он любит. Лев никогда не понимал, почему мужчина просто не мог нанять няню для своей дочери, почему приходил с ней в это место раз за разом и портил ребёнку психику с раннего детства.
— А ты у нас весь такой правильный, — хмыкая и приподнимая Льва за подбородок, говорил Дима, выхватывая у него из рук наполовину выкуренную сигарету и выкидывая её себе за спину. — За это я тебя и люблю. Но я ненавижу, когда от тебя несёт сигаретами, сколько раз тебе говорил: прекращай.
Предугадывая очередной протест, мужчина заткнул своего парня поцелуем, зная, что тот оттает. Что не будет обижаться, минимум на неделю прекратит поднимать тему с маленькой Софой, к которой Диме совсем нет дела; будет развлекать её, умело совмещая это с работой. Дима знал, что Лев хороший человек, что тот сможет воспитать Софу, даже когда у той за спиной будут танцевать стриптизёрши; а Лев знал, что никогда не сможет оставить эту девочку без заботы, ведь каким бы хорошим возлюбленным не был Дмитрий — на роль отца он совсем не подходил.
— Ты снова будешь с разными девушками, пока я занимаюсь твоей дочерью, — отстраняясь, произнёс Лев оправданно обиженно.
— Это просто развлечение, ты же знаешь.
И Лев знал это, но не принимал. Не хотел видеть Диму с кем-то другим, не хотел знать о его развлечениях ничего, но видел собственными глазами, отвлекая от этого хотя бы Софу, ведь её психика почему-то казалась важнее своей собственной. Но и Софу уберечь не получилось, только об этом она никогда не расскажет, ведь в голове изредка так и доносилось эхом "тварь".
Лев всегда считал поведение Димы странным и неправильным, поэтому, набравшись сил, бросил его первый, хоть сердце возражало, возмущалось и рвалось к нему. А ещё больнее стало тогда, когда Дмитрий просто кивнул, безразлично отрывая взгляд от экрана телефона так, будто их разговор совсем ничего не значил, не имел даже малейшей ценности.
— Я могу идти, или ты хотел сказать что-то ещё? — переводя взгляд на своего уже бывшего парня, произнёс мужчина без капли грусти и тоски.
Не находя сил оторвать взгляд от его глаз, Лев кивнул на прощание и проронил слезу в надежде, что она станет последней, что на этом всё закончится, что найдётся кто-то другой, и любить станет приятно. А парень умел любить, но Дима этого не хотел так же, как теперь не хотел любить и Сонечку; и Льву было искренне жаль эту девушку — ему так не хотелось видеть в ней себя.
А Григорьева, на первый взгляд, была к ней равнодушна. Казалось, будто судьба Сонечки её совсем не волновала, но на самом деле Софу не беспокоила даже своя собственная, поэтому Лев не мог винить её за безразличие к другим. Наблюдая за тем, как Софа рвёт на мелкие кусочки уже не первую салфетку, будучи полностью погружённой в свои мысли, Лев вздохнул и подошёл к ней после того, как обслужил всех на данный момент клиентов.
— Вы говорили с ней? — спросил, забирая у неё из рук ещё одну порванную салфетку и выкидывая в урну. Парень заглядывал в её глаза, а та всё же подняла их спустя пару секунд, настолько холодные, но такие привычные.
— Ага, — хмыкнула Софа, — но не нашли общий язык.
— Ты ведь даже не пыталась, да? — с отчаянным вздохом спросил Лев.
А Григорьева не ответила. Ответ на этот вопрос был настолько очевидным, что Софа не хотела тратить даже самую малость своих сил на то, чтобы подтвердить. Вместо этого она наблюдала за эмоциями Льва и не понимала, почему тот так переживает за Соню, ведь она ему никто. Обычная прохожая, ничем не отличающаяся от других посетительниц клуба, такая же, как и все, девушка. И всё же их что-то связывало, но Софа никак не могла понять, что именно.
Замечая, что Лев перевёл взгляд Софе за спину, девушка продолжила смотреть на него, но теперь вопросительно, будто парень сам должен был понять немой вопрос.
—Сонька к выходу идёт, — произнёс Лев, провожая ту взглядом.
Услышав имя, Григорьева резко обернулась и нашла Сонечку глазами, а после слезла со стула и заранее попрощалась с другом — тот и без слов понял, что Софа отправится за девушкой, поэтому просто пожал руку и пожелал удачи, не желая задерживать. А Соня словно торопилась куда-то, не смела опоздать. Выходя на улицу, она посмотрела по сторонам, но не додумалась оглянуться назад, хоть Софа этого и не боялась — у неё не было цели остаться незамеченной.
Григорьева думала о том, что Соня могла договориться встретиться с кем-то, поэтому шла на достаточном расстоянии для того, чтобы не вызывать подозрений, но в то же время не потерять её из виду. Но мысли Софы оказались неправдивыми: Сонечка просто решила прогуляться, развеяться, забыть. Её телефон сел, она была совсем одна, теперь ещё и без связи, но почему-то ей не было страшно. Может, она привыкла быть одна?
Дойдя до набережной, Кульгавая подошла к ненадёжному ограждению, в котором уже давно были пропущены некоторые крепления, где-то образовались слишком большие отверстия, а кое-где и вовсе отсутствовали части самой ограды, и между асфальтом и рекой оставалось только полметра высоты. Сонечка стояла и смотрела куда-то вдаль, потом на звёзды, её платье немного развевалось на ветру, а волосы совсем не придерживались прежней укладки — наверное, именно так выглядит свобода и независимость от мнения других.
Софа сидела на лавочке и внимательно рассматривала её утончённый силуэт; её руки, которые Сонька протягивала к небу, рассматривая звёзды между своих же пальцев; её плечи, которые хотя бы сейчас накрывала куртка, но Григорьева точно знала, что она не спасает от ветра столь нежную кожу; её колени, что вот-вот намеревались задрожать от холода, как и вся она. И почему-то Софа ловила себя на мысли, что даже с одеждой Соня была слишком обворожительной и прелестной, ведь будь это не так — не засматривалась бы она на неё, а уже курила бы вторую сигарету.
И Софе совсем не хотелось уходить. Не хотелось оставлять её здесь одну, пусть та и не знала, что за ней так пристально наблюдали. Рассматривали, и не только Софа. Где-то из-за деревьев послышался шелест — Григорьева сразу же переключила своё внимание на звук, а вот Соня, погружённая в свои мысли, не придала этому никакого значения. Незнакомый для Софы мужчина направлялся точно к Сонечке, и Софа, чувствуя что-то нехорошее, подорвалась с места, но после всё же села обратно, ведь не знала его точных намерений. Но все они стали предельно ясны после звонкого свиста, и всё же Григорьева решила подождать.
— Кс-кс-кс, — послышался мерзкий, но такой знакомый для Сонечки зов.
Соня слышала, терпела подобное отношение к себе со стороны разных мужчин уже долгое время, но никогда не могла понять, как правильно при этом защищаться. Она обернулась и даже не сообразила отойти — неприятный незнакомец уже подступил к ней почти впритык, чувствуя власть и превосходство, пока напуганная Соня слышала стук своего же сердца — настолько сильно оно билось. Девушка уже сто раз успела пожалеть о том, что пришла сюда одна, ещё и ночью, когда вокруг нет никого, кто мог бы заступиться. Наверное, Дима был прав: Сонечка действительно глупая.
— Что такая конфетка забыла тут одна? — ухмылка и ещё один шаг вперёд, который стал крайним — Кульгавой некуда было отступать, ведь сзади неё было лишь ограждение, а за ним — вода.
Наблюдая за действиями мужчины, который уже начинал переходить все рамки и границы дозволенного, Софа хмыкнула и отвела взгляд, понимая, что Соня одна ни за что не справится. Да и создана она была не для грубых рук, не для поцелуев с бесцеремонными губами, не для неучтивых мужчин, что раз за разом оскорбляли её всё больше, а Сонечка при этом ещё и как-то умудрялась продолжать верить в любовь.
Снова поднимая глаза к центру событий, Григорьева увидела, что руки мужчины находились явно не там, где должны были, и Кульгавой это тоже явно не нравилось, вот только её сопротивления и просьбы прекратить не учитывались, не интересовали мужчину, ведь иногда к таким, как он, понимание истины приходит только после пары действительно хороших ударов, которые Соня, к сожалению, не смогла бы нанести.
Поднимаясь с лавочки и быстрым шагом преодолевая нужное расстояние, Григорьева всплеснула ладонями и прокричала что-то несвязное, лишь бы привлечь внимание мужчины к себе. В словах Софа, может, и не была сильна, но вот физически она в себе не сомневалась, хоть трезвость мужчины и давала тому какую-то привилегию. Но это Софа быстро исправила, заехав ему кулаком прямо в челюсть, что немного обескуражило мужчину, но всё же он довольно быстро смог прийти в себя — Григорьева только и успела кинуть на Сонечку осуждающий взгляд и получить в ответ непонимающий и виноватый.
И незнакомца, кажется, больше не интересовала Соня: он понимал, что с ней уже ничего не выйдет, а вот получить победу в драке — ещё как. А эту победу ему было неважно как получить, поэтому драться на кулаках он не собирался, ведь это слишком утомительно и долго, а после удара Софы он и вовсе не был уверен, что таким образом окажется в плюсе.
Его трезвость не стала преимуществом, но вот кое-что другое — да: сзади него был тротуар и деревья, а вот Софа стояла спиной к воде, поэтому план в его голове созрел моментально.Софа, уверенная в благородности мужчины хотя бы тут, была готова драться на равных, и она точно знала, что превзойдёт его. Не ради Сони, не ради очередного "спасибо". Ради себя, ради того, чтобы мужчина задумался над своими поступками, которые Софа явно не одобряла.
Когда мужчина сделал пару шагов к Григорьевой и замахнулся, дабы отвлечь внимание, а та уже была готова ловко увернуться, он сотворил некую подлость: ударил девушку в колено и попытался обездвижить, в то же время стараясь идти вперёд, толкать её, делать что угодно, лишь бы подойти ближе к тому краю, где ограждение отсутствовало. Софа не давалась так легко, как тот мог себе подумать: она пару раз хорошо заехала ему по самым чувствительным частям тела, но не пятиться назад всё равно не получалось — она никак не могла найти равновесие.
А когда у Софы, кажется, начало получаться, обеспокоенный своим положением мужчина рассёк ей бровь ключами, которые так же подло приготовил ещё заранее. И девушка вынуждена была рефлекторно закрыть глаза от тошнотворной боли. Она не удивится, если тот на самом деле целился в глаз или если у него были планы и похуже — Софа уже поняла, что в этом человеке не присутствовало ни капли достоинства, он не играл по правилам, готов был поступать нечестно, да и человеком его, в целом, не назвать.
Теряя равновесие окончательно, понимая, что больше не чувствует земли под ногами, а руки, слегка измазанные кровью, толкают её в последний раз за пределы ограды, Григорьева смирилась, а самое главное — осталась победителем для себя. И пусть мужчина ликует, пусть перекручивает эту историю как хочет, выставляя себя героем, а Софу — последней дурой, это всё не играло никакой роли, когда ее кожи коснулась вода.
Холодная, кажется, бездонная и слишком пугающая — Софа умела плавать, но никогда не заходила в воду по той причине, которую не могла никому озвучить, рассказать. Выныривая в панике, видя убегающего мужчину и Сонечку, которая смотрела на всё это, прикрыв лицо руками, Софа не обратила на это внимание, лишь перевела взгляд на место, откуда её столкнули пару секунд назад, и больше не отводила, желая поскорее выбраться из воды.
И ей казалось, что вода её поглощала, не отпускала, тянула куда-то, желая накрыть с головой и больше никогда не отпустить, проникнуть в нос и лёгкие, забирая последние надежды. Пусть это и было лишь плодом её фантазии и травм, но Софа не могла не бояться, не могла перестать судорожно дышать, не понимая, что стекает по её щекам — вода или всё же слёзы. Хватаясь за протянутую руку, выбираясь из воды и убеждаясь пару раз, что всё позади, Григорьева посмотрела на Сонечку как-то испуганно, сразу же переводя взгляд в сторону, дабы вдруг не показать свою слабину, пока Соня старалась усадить её на лавочку, что-то приговаривая голосом, который звучал в голове Софы каким-то эхом.
Сидя на лавочке и смотря прямо перед собой, Григорьева только спустя пару минут смогла прийти в себя, услышать обеспокоенные слова Сони, которая повторяла её имя с дрожью в голосе слишком часто. Закрывая глаза и позволяя Сонечке приподнять себя за подбородок, дабы вытереть кровь, что растекалась разводами по лицу, Софа жмурилась от жгучей боли, но ничего не говорила, только слушала встревоженные фразы, что благодарили, но в то же время просили больше так не делать.
— А что бы ты сделала сама? — с укором произнесла Софа, вынуждая девушку замолчать на пару секунд, ведь на этот вопрос ответа у той не было.
— Что ты вообще здесь делаешь? Ты следила за мной? — хмурилась Соня, но в то же время продолжала стараться аккуратными движениями остановить кровь, в итоге сдаваясь и просто прикладывая новую салфетку к брови Софы. — Держи вот так.
Григорьева выполнила распоряжение, только сейчас замечая, насколько сильно от холода дрожали её руки, но она не придала этому особого значения, лишь наблюдала за тем, как Сонечка роется в сумочке, поднимаясь с лавки.
— Да, следила. И где бы ты сейчас была, если бы не я? — повысила тон Софа.
Она не говорила это для того, чтобы восхвалить себя, наоборот, хотела, чтобы Кульгавая была осторожней, ведь в следующий раз девушка могла оказаться совсем одна, и тогда ей бы уже никто не помог. Отводя недовольный взгляд в сторону, Софа не могла понять, почему её это волнует. Почему та, которая должна была стать врагом, постоянно оказывалась спасена самой же Софой? Почему Григорьева не могла просто оставить её на произвол судьбы, почему беспокоилась, почему, замерзая и дрожа от холода, всё равно думала о ней?
— Пойдём. Тебе нужно согреться.
И на этот раз уже Сонечка протягивала ей руку, а не наоборот. А Софа не находила в себе сил для того, чтобы отпираться, поэтому, хватаясь за её кисть, она поднялась и последовала за ней, чувствуя, как Кульгавая сжимает её холодную ладонь своей тёплой. И почему-то она не отпускала её руку ни через метр, ни через пять, держала крепко, но если бы Софа попросила её не трогать, то обязательно отпустила бы моментально.
Но Софа не хотела этого, даже не думала об этой просьбе, ведь когда она увидела, что Сонечка слегка улыбается, то непроизвольно захотела улыбнуться и сама. Во взгляде девушки она видела какую-то тревогу, а едва заметное напряжение не сходило с её лица. Соня боялась быть отвергнутой снова, пусть и за такую мелочь, а Софа понимала это, невольно сжимая её пальцы сильнее, чувствуя что-то незнакомое, оттого страшное, на душе.
***
Сырость подъезда, непонятные росписи маркерами на стенах, что, казалось, вот-вот рухнут — Софа никогда бы не подумала, что Сонечка может жить здесь, ведь сформировавшееся о ней мнение как о барышне, которая вечно крутит носом, было контрастным. Может, это и был звоночек о том, что девушке нужно переосмыслить всё заново, ведь представление о Соне совсем не совпадало с реальностью. Зато теперь Григорьева понимала, почему той так нужны были деньги, даже не догадываясь о том, что ещё одна, более масштабная причина находится прямо за дверью квартиры. Софа не знала, что у девушки есть брат.
Проворачивая ключ в дверном замке, Соня выглядела неспокойной, будто настороже. Она не видела вопросительный взгляд Софы, но всё равно должна была предупредить, ведь её дом — не дом вовсе, и ей там не рады, а уж тем более её гостям, о которых та не предупредила из-за разряженного телефона.
— Мои родственники — не самые приятные люди, ты уж прости, — с нервным смешком выдавила из себя Соня, открывая дверь, за которой бодрствовали все с расчётом на то, что днём можно будет хорошенько отоспаться.
Софа ступила внутрь и сразу же словила на себе презрительный взгляд выпившего парня, который разгуливал по квартире в одних только шортах и лишь своим внешним видом вызывал чувство омерзения — настолько тот был неухоженным. Зашедшая сразу за Григорьевой Соня опередила свою мать и быстро встала перед Софой, будто закрывая её собой ото всех слов и бед, которые только могли случиться в этой квартире.
— Это ещё что за новости? — раздражённым тоном спросила женщина, стараясь рассмотреть гостью за плечами дочери. — И давно ты стала водиться с кем попало?
— Она — дочь Димы, — быстро выпалила Соня, бросая свою сумку на пол, зная, что данное действие должно отвлечь мать, ведь обычно Кульгавая приходила с деньгами. — Мы замёрзли... — растерянно сказала девушка неуверенным голосом, стараясь придумать что-то ещё.
— Мы не будем вам мешать, я ненадолго, — твёрдым тоном и с натянутой улыбкой, кивая Татьяне, и та, кажется, верила ей больше, чем родной дочери.
Наблюдая за тем, как женщина уходит обратно на кухню, а парень направляется куда-то вглубь квартиры, параллельно кидая недоверчивые взгляды на гостью, Софа заметила, что Сонька до сих пор стояла к ней спиной, заграждая, опустив голову и продолжая нервничать. Приподнимая немного согревшиеся руки к куртке Сонечки, Григорьева принялась снимать с неё элемент одежды, оголяя её плечи, задерживая на них взгляд и будто случайно касаясь рукой. Девушка же обернулась и бросила на Софу удивлённый взгляд, стараясь сдерживать уголки губ, что так и намеревались расплыться в улыбке.
Шепча тихое сдержанное "спасибо", Соня указала рукой на уборную и провела Григорьеву взглядом до самых дверей, только потом позволяя себе улыбнуться, быстро меняя выражение лица, когда Татьяна появилась в её поле зрения. Кульгавая прекрасно знала, что ей нельзя радоваться каким-то мелочам, поэтому не желала объяснять причину своей улыбки матери, которая точно не разделит её счастье.
Доставая телефон и направляясь в комнату за зарядным устройством, Соня услышала монолог брата за неприкрытой дверью, затихла и принялась слушать. Тот, будучи пьяным, в голос решал свою основную проблему: какую сумму поставить на этот раз. Он был уверен, что когда-нибудь выбьет джекпот, твердил и сестре, и матери, что тогда и закончит свою "карьеру" игромана, ведь в этом случае он сможет погасить все долги, тогда и жизнь станет лучше.
Но Соня-то понимала, что, даже если у него вдруг и получится совершить невозможное, то это не поможет, ведь Миша не остановится: крупный выигрыш лишь подогреет его интерес к казино, и станет только хуже. Забегая в комнату, будучи встревоженной, Соня подбежала к брату и напряжённо улыбнулась ему, стараясь отвлечь, вывести на разговор.
— Миша, ну ты же обещал... — спокойным, в то же время наполненным отчаянием голосом произнесла Кульгавая, наклоняясь к нему и смотря прямо в глаза. — И мне обещал, и маме...
Парень перевёл взгляд на сестру, смотря как-то осознанно, что удивило девушку. Она улыбнулась ему в этот раз уже более искренне и провела рукой по его волосам, как когда-то в детстве, когда жизнь ещё не приносила столько боли, лишь изредка ранила.
— Не играй больше, не играй... — повторяла Соня, будто мантру, пока не почувствовала на щеке жгучую боль, что сопровождалась звонким, характерным для пощёчины, звуком.
Отходя на пару метров, наблюдая за тем, как Миша поднимается и начинает медленно шагать к ней, Соня чувствовала страх, жалела, что снова влезла, что опять постаралась всё наладить лишь словами.
— Да как же ты уже заебала со своими учениями, — кричал парень, не щадя своего голоса. — Что будет оттого, а? Что будет?! Сама-то ты хотя бы чего-то добилась? Дрянь! — с отвращением продолжал кричать Миша, повторяя слова матери, что та часто отпускала в адрес дочери.
Сонечка в очередной раз чувствовала себя загнанной в угол, глупой, мерзкой, не такой, какой могла бы быть. Роняя слёзы, которые в её семье любили называть пустыми, она рефлекторно выставила перед собой руки, будто это должно было её спасти. Девушка боялась молвить даже слово, ведь это могло бы повлечь за собой ещё большую агрессию, которой в парне было и так более чем достаточно.
— Убил бы, чтоб рот свой поганый не смела больше открывать, — продолжал парень повышенным тоном, хватая сестру за волосы и с силой отталкивая к стене, у которой Соня оказывалась уже не впервые.
Закрывая глаза, поджимая колени и прикрывая голову руками, девушка судорожно дышала, пытаясь сдерживать дрожь в теле, что была намного сильнее самой Сони. Мечтая исчезнуть и больше никогда не возродиться вновь, она почувствовала, как рядом с ней падает кто-то второй, ударяясь ещё сильнее и задевая собой Соню, которая быстро отодвинулась от тела в сторону и открыла глаза: рядом с ней, держась за голову, стоял на коленях её брат, что ещё пару секунд назад казался намного смелее.
— Ты охуел что ли, быдло ебаное, — с ненавистью в голосе прокричала Софа. — Ты как к сестре относишься, долбоёб?!
За один шаг преодолевая расстояние и чуть опускаясь, Софа схватила парня за воротник и повернула к себе, нанося ещё один удар, обеспечивающий хороший фингал на следующее утро. Боясь за жизнь Миши, Сонечка поднялась на ноги и принялась отводить Григорьеву в сторону, говоря что-то несвязное, но такое отчаянное; однако та и не хотела добивать его — тратить силы на такую мразь казалось странным.
— Ты его ещё защищать будешь? — возмутилась Софа, ошарашенно смотря на Соню, у которой на щеке красовался след от руки — пока ещё едва заметный, но Григорьева собственными глазами видела всё происходящее между ними, слышала крики и угрозы, поэтому сомневаться в силе удара просто не могла.
Забегающая в комнату женщина не дала Соне оправдаться, бросаясь к сыну, начиная успокаивать парня так, словно он — малое дитя, которое никогда не несло ответственности за свои поступки.
Хватая Соню за руку и выводя в противоположную часть квартиры, к кухне, Софа тяжело вздохнула, будучи в растерянности: вероятно, когда Кульгавая предупреждала её о том, что её родственники "не самые приятные люди", Софа не думала, что они окажутся неприятными настолько.
— Как ты здесь живёшь? — на полном серьёзе спросила Григорьева, смотря на Соню изучающим взглядом, пока та стояла с опущенной головой и не находила в себе сил поднять глаза.
Предпочитая не отвечать на этот вопрос, Сонечка просто грустно улыбнулась и слегка пожала плечами, пробуя на ощупь рукав Софиной толстовки и понимая, что мокрые вещи никуда не делись, а отпустить Софу так было бы неправильно.
— Возьми мои вещи и переоденься, — подняла взгляд Соня.
Софа почему-то усмехнулась с этого предложения, ведь у неё уже успело сформироваться впечатление, что Кульгавая носит только платья — но это и к лучшему, ведь в них она выглядела невероятно. Анализируя все за и против, Григорьева зашагала к выходу из квартиры и заговорила:
— Я не могу появиться перед отцом в твоей одежде.
— Но у меня есть... — шагая за Софой, не успела договорить Соня, ведь та её поспешно перебила.
— Я вызову такси и не замёрзну, не волнуйся.
Замолкая, останавливаясь и наблюдая за тем, как девушка надевает обувь, Сонечка едва заметно улыбнулась из-за последней сказанной Софой фразы и сама задумалась: а ведь она и правда волновалась. Может, только из-за общепринятой морали, но это не меняло сути, ведь ей было не всё равно на её судьбу, пусть даже в таких мелочах. И Софа тоже не могла не задуматься над этой фразой: она только что сама приняла тот факт, что Сонечка переживала, и почему-то эта забота казалась такой детской, но нужной, что по коже непроизвольно пробежали мурашки. Григорьева очень надеялась, что они были вызваны холодом, а не чем-то иным, возникающим в груди.
Провожая девушку, захлопывая дверь и замирая, параллельно путаясь в мыслях,
Соня резко дёрнулась, когда недоброжелательный голос матери позвал её. А девушке так не хотелось туда идти. Вздыхая и выпрямляясь, Кульгавая зашла в комнату, где всё ещё сидел обиженный Миша, и на неё сразу же обрушилась тысяча обвинений со стороны Татьяны, которая уже успела найти деньги в сумке дочери, но даже не думала как-то похвалить или поблагодарить, лишь спросила:
— Почему так мало?
И Соня не была удивлена. Ей тоже хотелось спросить, почему в этом доме так мало заботы, почему здесь не существует адекватности, почему она должна была терпеть всё это, получая взамен лишь синяки. Но девушка не спросит — боится, ведь каждое её слово против отбивалось на её теле новой ссадиной, на которые Софа совсем не обратила внимания, целуя нежную кожу с закрытыми глазами. А Дима обожал отмечать новые синяки, хоть никогда и не говорил о них, как об изъянах.
И в этом было их отличие, теперь Сонечка понимала. Она больше никогда не скажет, что они похожи, и даже их одинаковые по цвету глаза отличались, ведь в Софиных она видела намного больше. Чувствовала намного больше. Привязывалась слишком быстро.