18.
Он ходил по комнате из стороны в сторону, как дикий зверь в клетке, сжимая пистолет в руке. Его глаза метались — стеклянные, пустые, наполненные ненавистью, которая уже не имела смысла.
— Сука. Шалава. Кусок дешёвого мяса, вот ты кто, — бросал он, не глядя на меня. — Ты думаешь, ты теперь звезда? Принцесса, блядь? Да ты всегда была ничем. Только моей. Моей вещью. Моей игрушкой.
Я молчала, глотала слёзы, но внутри всё клокотало.
Господи, пожалуйста…
Он остановился передо мной.
— Скажи, тебе с ним хорошо, да? С этим пиздюком с машиной и шоу? Он тебя целует, да? Обнимает? Ты ему пишешь "люблю" в сообщениях? — он нагнулся, лицо напротив моего, дыхание горячее, злобное. — Скажи. Говори, мразь.
— Да. Он лучше тебя. Во всём. — сказала я сквозь слёзы, но твёрдо. — Он человек. А ты — чудовище.
Он скривился, как от пощёчины. Его рука поднялась — и пистолет оказался у меня у лба.
Холодный металл. Пульс в ушах. Время будто остановилось.
Я закрыла глаза. Слёзы текли по щекам.
— Я не хочу умирать…
Не сейчас. Не так. Я хочу к Максу. Чтобы он обнял. Чтобы он погладил меня по голове и сказал, что я в безопасности.
Что всё это закончилось. Что он здесь.
А потом — звук.
Глухой выстрел. Нет, не по мне.
Стук.
Ещё один.
Бах!
Дверь вылетела с грохотом.
— ОРУЖИЕ НА ПОЛ! РУКИ ВВЕРХ! — пронеслось по комнате мужскими голосами. Громкими. Строгими. Живыми.
Стрельба. Короткая, острая. Я всхлипнула, сжалась, зажмурилась сильнее. Тело дрожало, будто я в прорубь нырнула. Сердце не стучало — оно билось в истерике.
Я плакала.
Тихо. Горько. Беззвучно.
И где-то, очень глубоко внутри, в том месте, которое пряталось даже от самой меня, рыдала маленькая девочка. Та, что когда-то сидела у отца на коленях и расставляла кукол в домике. Та, что мечтала о любви. Та, что боялась темноты, но верила, что взрослые защитят. И сейчас — она кричала. В отчаянии. В страхе. В боли.
Я открыла глаза.
Мир был размытым, будто покрытым мутным стеклом. Но я сразу узнала Егора — он бежал ко мне, в этой грязной, тёмной комнате, будто сквозь всё это дерьмо. Его лицо было напряжено, но в глазах — паника и боль.
— Милена… милка, я здесь, всё, всё хорошо, — бормотал он, опускаясь на колени и начиная развязывать мои израненные, натёртые запястья.
— Твою мать… чёрт, кто ж так… — он еле сдерживал злость.
Мои руки дрожали, я не могла их держать прямо — они были синие, истёртые, будто не мои. Я заплакала, громко, с хрипом, с надрывом.
Мне казалось, что я просто сейчас исчезну от этой боли — душевной, телесной, внутренней, от всех воспоминаний за эти часы.
И в этот момент, сквозь шум, сквозь беготню людей с оружием, сквозь тревожные крики, я увидела его.
Макс.
Он стоял в дверях.
Растрепанный. Бледный. Глаза дикие.
Он метался взглядом по комнате, пока не увидел меня.
И тогда я вскрикнула — горлом, телом, всем нутром —
— МАААААКС!!
И побежала.
Я сама не знаю как — ноги дрожали, сердце било как в агонии, голова кружилась. Но я добежала. Вцепилась в него.
Словно тонула и нашла берег.
Он поймал меня, прижал к себе, обнял так сильно, будто боялся, что я исчезну, что это сон.
— Маленькая… Боже, Милена… Ты здесь… Всё… Всё хорошо… — шептал он мне в макушку, целуя мои волосы, лицо, лоб.
Но я плакала ещё громче.
Не от страха, а от того, что это — он. Он пришёл. Он нашёл.
Моё сердце билось как бешеное, и тело тряслось, а потом…
Мир стал темнеть.
Макс. Его запах. Его тепло. Его руки.
И последнее, что я услышала — это его голос, такой сломанный и нежный одновременно:
— Ты живая. Ты у меня. Всё, девочка моя. Всё.
А потом —
тьма.
Тёплая. Без боли. Без страха.
Я отключилась.
Я прижалась к углу кухни, между старым холодильником и стеной.
Плитка на полу была ледяной, даже сквозь носки я чувствовала, как тело пробирает дрожь.
Мне было двадцать.
Я была хрупкой, маленькой, уязвимой — как фарфоровая кукла, случайно попавшая в чёрствый, жестокий мир.
А он… Матвей… стоял напротив.
В его глазах кипела ярость, от которой хотелось сжаться в точку, исчезнуть, не быть. Он кричал, срывая голос, не слыша ничего, кроме собственного бешенства.
— Опять, блядь, посуда стоит! Опять, сука, у подруги была, да?! Может, у своего нового, а?!
— Он орал, будто хотел разорвать меня звуком.
— Ты что, думаешь, я не вижу, что ты шляешься, а потом возвращаешься с этими, блядь, глазами?! Не строй из себя святую, Милена!
Я прижалась сильнее.
Молча.
Я боялась дышать.
Понимала: если слово скажу — сорвётся.
Он подошёл ближе, рука сжалась в кулак.
— Ответь мне, сука! Или язык проглотила?! Ты живёшь у меня! Я тебя кормлю! А ты даже, блядь, чашку не можешь помыть, как человек!
Я только захныкала, прикрываясь руками.
— Матвей, я… я просто… задержалась… Я не…
— Ах ты, пиздишь ещё?!! — он замахнулся.
И в следующий момент — удар. Резкий. Хлёсткий. Грязный. Он пришёлся по щеке, и всё закружилось. Мир рухнул в бок. Я упала. Ударилась боком об угол кухонного шкафчика. Зашипела боль. И я заплакала. Громко. С надрывом. Изнутри.
Но не убегала. Не кричала. Просто лежала, сжавшись в комочек. Потому что… Потому что я любила его.
Не знаю, за что. За те редкие ночи, когда он гладил меня по голове и говорил, что я «его девочка». За утро, когда он приносил чай. За взгляд, в котором, казалось, было что-то тёплое. За мечту, которой, наверное, никогда не было. И даже сейчас, лёжа на полу, с горящей щекой, с разбитой душой,
я боялась не его… а того, что он уйдёт. Потому что я думала, что иначе меня никто не полюбит. А он стоял надо мной. Дышал тяжело. Потом отвернулся, сказал «заебала» и ушёл в комнату, хлопнув дверью. А я осталась. На полу. В тишине. С чувством, будто внутри что-то умерло.
Я резко очнулась — будто кто-то выдернул меня из темноты.
Губа жгла, боль была резкая, шипящая, как будто по ней провели раскалённым лезвием.
Я открыла глаза — сначала всё расплывалось, но потом… я увидела его.
Макс.
Он сидел рядом, держал меня за плечи, его лицо было бледным, взволнованным. Это был не сон. Я наконец поняла: я жива. Он рядом. И всё… всё вышло наружу.
Я разрыдалась.
— М-Макс… прости, пожалуйста… прости, я… — я захлёбывалась словами, не зная даже, за что прошу прощения.
Просто нужно было говорить хоть что-то.
Вытащить это из груди.
А он обнял меня. Крепко. Молча. Спокойно. Так, как будто хотел соединить заново все мои разбитые кусочки.
— Тсс… — прошептал он мне в волосы. — Ты не виновата. Всё уже хорошо. Он… его посадили. Он больше к тебе не подойдёт.
И тогда я заплакала ещё сильнее. Как ребёнок. Как будто весь этот ужас только теперь по-настоящему догнал меня.
Макс гладил меня по голове, его пальцы были тёплыми, осторожными, как будто он боялся ранить меня ещё сильнее.
И вдруг я отстранилась.
— Макс… — прошептала я, не поднимая взгляда. — Я… боюсь.
Он замер.
— Чего ты боишься? Уже всё… всё закончилось.
Я не могла смотреть на него. Не могла. Внутри что-то дрожало — память, страх, боль. Я боялась… Боялась, что вдруг всё повторится. Как с Матвеем. Что всё опять разрушится, что боль опять придёт, только уже в другом лице.
И он, будто почувствовал, наклонился ближе. Его голос стал совсем мягким, почти шёпотом.
— Эй, нет. Я не такой, слышишь? Я не такой. Я никогда тебя не трону. Я… я очень люблю тебя. Очень.
Я всё-таки подняла глаза. И увидела его взгляд. Влажный. Красный. И тогда я прошептала:
— Макс… ты… ты плачешь?
Он фыркнул, отвёл взгляд.
— Да не… это… в глаза что-то попало.
И мы оба улыбнулись сквозь слёзы.
Маленькая, хрупкая, но настоящая улыбка.
А потом я кинулась к нему в объятия.
Словно цепляясь за спасение. За жизнь. За любовь.
— Я люблю тебя, Максим. — прошептала я ему в ухо.
И почувствовала, как его руки крепче сжали меня, как его подбородок коснулся моей макушки.
А сердце впервые за долгое время…
забилось спокойно.