Конная полиция [Как приручить дракона]

POV Инглинг
Я внимательно смотрел в глаза морской волны, которые сейчас в противовес стихии метали в меня молнии, но сама девушка пока молчала, внимательно слушая мою маму — громкий динамик и привычка мамы в экстренных ситуациях, когда что-то выходило из-под её контроля, говорить на повышенных тонах сделали своё дело, поэтому я прекрасно слышал весь разговор — скорее монолог, — и периодически закатывал глаза. Мысли заставили меня немного отвлечься от Астрид, поэтому я пропустил момент, когда она закончила разговор, а её немного посеревший — скорее всего от серьёзности, — взгляд был направлен на меня, приправляясь ещё и сведёнными к переносице светлыми бровками. Смотря на любимую девушку, я никак не мог понять, откуда в этом, без сомнения, очаровательном и до невозможности милом создании столько неведомой мне злости, которую я ощущал буквально физически, но заговорить с ней сейчас я всё же не решался — прекрасно видел, что будет достаточно слова с моей стороны, как милая Астрид превратится в самый настоящий вулкан, пышущий в мою сторону не самыми лучшими и приятными эмоциями и словами.

И пускай, что в таком пылу мы не контролируем эмоции, а это значит, что блондинка скажет только правду, ничем не прикрытую — совершенно голую, — но вот только я не до конца был уверен в себе — смогу ли я выдержать ещё один всплеск с одной стороны приятных для меня эмоций — пускай обзовёт не самими лестными словами, но всё же скажет, что любит и переживает, — но с другой они были не такими уж и прекрасными — в очередной раз выслушивать, какой я козёл, я не собирался. Именно поэтому я сейчас молча стоял напротив дышащей жаром Хофферсон, которая, судя по её немного маниакальной улыбке, которая появилась на её личике, стоило ей только закончить разговор с моей мамой, уже мысленно и в красках представляла, как медленно убивает меня, перебирая тысячу и один вариант, как это можно сделать.

— Инглинг, — чуть зазывающе протянула Астрид, но потом замолчала, явно детально продумывая, что скажет дальше, поэтому я молчал, только смотрел ей в глаза, давая понять, что внимательно слушаю и весь прямо-таки превратился в слух. — Почему ты никому не сказал, что уже неделю как ходишь на своих двоих? Почему я узнала об этом сейчас, так ещё и совершенно неожиданно? А если бы я не нашла тебя здесь, а ты потом бы сам вернулся в департамент? Ты бы так же молчал, делая вид, что так и останешься в кресле до конца дней своих? Зачем ты так с теми, кто искренне желает тебе скорейшего выздоровления, кто хочет, чтобы ты поскорее встал на ноги, кто хочет, чтобы ты жил здоровым человеком, у которого нет никаких проблем хотя бы с передвижением? Почему, Инглинг, почему? Объясни мне, чёрт тебя возьми.

Однако я молчал, пытаясь отыскать в своей голове ответы на все вопросы, что задала мне девушка, но с ужасом вдруг понял, что не знаю ответа ни на один из них — что мною двигало, когда я решил скрыть новость о том, что мне всё же благодаря Бесу удалось встать на свои две, пусть и не на такое длительное время, как мне бы того хотелось, я не знал и не до конца был уверен, что найду ответ на этот вопрос хотя бы в ближайшее время, пока блондинка стоит напротив меня, дожидаясь этого самого ответа.

— Я, — неуверенно протянул я, делая короткий шаг назад и опираясь на Беса, который всё ещё лежал позади меня, явно наслаждаясь тем, что он не заперт в душном стойле, а уже который час дышит свежим воздухом. — Астрид, я не знаю, почему не сказал никому об этом. Да, ты и ещё несколько человек верили, что я вернусь в седло, но вот только взгляды и слова остальных о том, что не смотреть мне больше на мир так, как я привык это делать, били по мне невидимыми плетьми, не давая и на секунду задуматься о том, что рядом есть те, кому не плевать на меня. Это сложно объяснить, но единственный выход, который я смог тогда найти из всего этого бедлама — это закрыться ото всех, отгородить себя от людей и людей от себя. Да, редкие пересечения всё же остались, да и по-другому не получилось бы, но обходиться без тебя и твоей улыбки, надо признать, мне было тяжелее всего. Ты стала для меня неотъемлемой частью каждого моего дня, что не видеть тебя хотя бы раз в этот чёртов день было безумно сложно, в какой-то степени даже больно, потому что где-то в груди, — наверное там, где у людей живёт то неизвестное, что мы окрестили душой, — всё сжималось от странных мыслей, что не раз посещали голову. Я боялся представить, что на патрули ты ходишь теперь не со мной, а с кем-то другим, что ты ему улыбаешься, смеёшься над его шутками и просто хорошо проводишь с ним время. И мне было плевать — какого пола этот человек, просто от него хотелось избавиться, чтобы он не имел к тебе никакого отношения, а тебя, признаюсь честно, было желание в первое время приковать к себе цепями и никуда не отпускать.

Между нами вдруг воцарилось молчание, которое почему-то никто не хотел прерывать — я удобнее сел на Беса, перекинув через его бок ногу и облокотившись спиной о шею, потому как боль в позвоночнике дала о себе знать, намекая что ещё чуть-чуть и я перегружу его. Астрид же, широко распахнув глаза, смотрела в пол (землю), найдя изучение отдельных травинок и цветочков под ногами куда интереснее, чем зрительный контакт со мной, но я и не давил на неё, не просил что-то сказать или же банально на меня посмотреть — я благоразумно давал ей время осмыслить мои слова, в которых, помимо правды, мой воспалённый мозг нашёл ещё и признание в любви, но только нашёл он его после того, как все слова были сказаны. Что же, как говорится, сказанного не воротишь, да и я особо-то и не стремился — почему-то хотелось, чтобы девушка хотя бы догадывалась о том, что занимает в моём сердце далеко не последнее место, а почётное первое, заставляя меня изредка сходить с ума.

— Почему же тогда ты этого не сделал? — Через несколько минут тишины, которая, что весьма удивительно, на нас не давила (а если учитывать тему разговора, то это весьма и весьма странно), я услышал хриплый голос Хофферсон, и в нём проскальзывали немного нервные нотки, что означало только одно — она волнуется.

— Не сделал чего? — Поднимая взгляд на девушку и встречаясь с аквамарином её глаз, что в редких солнечных лучах, которые попадали на неё сквозь достаточно густую крону, буквально затягивал меня в свою пучину, медленно произнёс я, делая ударение на последнее слово и давая понять, что это вопрос.

— Того, что хотел, — дёрнула плечом Астрид, отводя взгляд в сторону, а мне в эту же секунду непреодолимо захотелось, чтобы девушка оказалась в моих объятиях, что я, в принципе, и сделал, потянувшись в сторону совершенно не смотрящей на меня блондинки и ухватив её за руку. — Эй, ты чего творишь?

— Пускай это не цепи, что не отпустят тебя далеко от меня, но на первое время подойдёт, — спокойно произнёс я, удобнее для нас троих (про Беса никогда не стоит забывать, а то он даст знать о себе в самый неподходящий момент) устраивая Хофферсон в своих объятиях и неосознанно втягивая носом запах лаванды и яблочных леденцов, который исходил то ли от её волос, то ли от самой кожи.

Она ничего не ответила, лишь сильнее вжимаясь своей спиной мне в грудь, отчего у меня на лице непроизвольно появилась широкая улыбка, а на душе стало так легко и беззаботно, что на миг показалось, будто ни одна беда больше не тронет нас. Словно то, что сейчас происходило между нами, не даст нам больше утонуть в боли и отчаянии, не даст заблудиться во тьме и выбрать неправильный путь, не позволит оступиться и совершить глупость. И я был уверен, что сидящая в моих руках девушка тоже это чувствовала, что наталкивало на мысли о том, что мне действительно повезло с тем, что судьба буквально вытолкнула меня из Лондона, давая возможность найти себе покой и уют в тихом Берне возле не такой уж и спокойной блондинки с чудесными голубыми глазами.

— Ты тоже это чувствуешь? — Тихий голос Астрид через несколько минут тишины заставил меня едва заметно вздрогнуть и вынырнуть из своих дум и размышлений, что в последнее время захватили меня с головой. — Чувствуешь, что так и должно было быть с самого начала?

— Да, — улыбнувшись, я едва ощутимо коснулся губами голого участка кожи на шее моей возлюбленной, которая вздрогнула, почувствовав короткий поцелуй, но не отстранилась от меня и даже ничего не сказала, чем немного меня порадовала — слова были мне сейчас не нужны, ведь их мне достаточно хорошо заменяли действия и ощущения. — Я люблю тебя.