Обрыв
Они везли долго. Слишком долго. Дорога петляла, машина тряслась, и сквозь тонированные стёкла я почти ничего не видела. В салоне царила мёртвая тишина, нарушаемая только глухим урчанием мотора. Я сидела, прижав Тима к себе, обхватив его руками, будто пыталась закрыть от мира, спрятать. Его лоб был прижат к моей груди, дыхание сбивчивое. Он не плакал, но я чувствовала, как он дрожит всем телом. Я гладила его по спине, по волосам, шептала едва слышно:
— Я с тобой. Мы выберемся. Я рядом. Всегда рядом.
Машина вдруг остановилась. Резко. Внутри от этой резкой остановки всё дёрнулось — и внутри меня тоже. Сердце ухнуло куда-то вниз. Секунда — и задняя дверь распахнулась. Грубые руки снова вцепились в меня и вытащили наружу. Я пыталась удержать Тима, но его тоже схватили — аккуратнее, не как меня, но всё же — отобрали. Он потянулся ко мне, но мужчина удерживал его за плечи.
Я резко обернулась — и в этот момент всё застыло.
Мы стояли на самом краю обрыва.
Передо мной раскинулся бесконечный, тёмный океан. Ветер бил в лицо, рвал волосы, одежду, обжигал кожу. Снизу — ничего. Только волны, разбивающиеся о скалы. Гул. Свист. Холодная пустота. Место было дикое, отрезанное от всего. Ни людей. Ни машин. Только природа и смерть, которая чувствовалась слишком близко.
Меня вытащили вперёд, ближе к самому краю. Я стояла босыми ногами на холодной земле, волосы бились в лицо. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже сквозь шум ветра. За спиной — люди в чёрном. Безликие. Холодные. Один из них держал Тима.
Я резко обернулась, закричала:
— Не трогайте его! Оставьте его! Он ребёнок! Пожалуйста!
Мужчина не ответил. Только отступил на шаг назад, но Тим всё ещё был в его руках. Я видела его глаза — полные страха. Он не мог закричать. Он только смотрел на меня — и в этом взгляде было всё. Вера. Ужас. Надежда.
Холодный ветер с океана бил в лицо, пронизывал до костей. Я стояла на краю обрыва, рядом дрожал Тим, вцепившись в рукав одного из людей в чёрном, а сердце стучало так громко, что отдавалось в ушах. Шум волн внизу казался оглушающим, словно природа сама готовилась быть свидетелем чьей-то гибели.
И вдруг — из-за машины, с ленивой, почти гуляющей походкой вышел он.
Доминик.
Одетый в тёмное пальто, с перчатками, волосы зачесаны назад, лицо чуть постаревшее, но взгляд... всё такой же. Острый, хищный, презирающий всех, кроме самого себя.
Он встал, разглядывая меня с удовольствием, прищурился, как будто наслаждался картиной.
— Кто тут у нас... — протянул он с насмешкой. — Воскресла, что ли? — усмехнулся, щёлкнув пальцами. — А ведь я на секунду даже расстроился, когда увидел, что ты всё ещё дышишь.
Я шагнула вперёд, сжимая кулаки:
— Что тебе надо?! — закричала я. — Что я тебе сделала? Что Тиму сделал?! Он ребёнок!
Доминик остановился, посмотрел на Тима, потом снова на меня, как на надоевшую игрушку:
— Ты — ничего. Но твой обожаемый папочка... — он усмехнулся криво. — Он разрушил всё. Он начал войну. Он забрал у меня бизнес, имя, всё, что я строил. А потом — жену.
Он наклонил голову:
— Ты не виновата. Но ты — его единственный близкий человек.
Я сделала шаг ближе, но охранник тут же поднял руку, как бы предупреждая. Я не дрогнула. Я чувствовала, как пульс в висках бьёт в такт гневу:
— А Тим? — выдохнула я. — Он ребёнок! Что ты хочешь от него?!
Доминик посмотрел на мальчика с холодной, отстранённой усмешкой:
— Воспитаю. Переформатирую. Сделаю из него человека.И поверь, через пару лет он даже не вспомнит ни тебя, ни своего "отца". Будет жить новой жизнью. Без любви. Без слабости.
Я не сдержалась — сорвалась на крик:
— Ты — чудовище!
— А твой "мальчик" — должен был тебя убить, — спокойно продолжил Доминик, будто не слышал. — Деймон. Он знал, зачем сблизился. Он знал, что ты цель. Но он влюбился. Сломался.А когда я решил всё закончить и подорвать твою машину — он помешал. Ублюдок.
Он оскалился:
— Хотя, знаешь... я правда думал, что ты сдохла,— Хороший манекен, кстати. Твой папаша постарался. И гроб закрыли красиво.
Но... я всегда знал — что если ты жива, рано или поздно ты выйдешь на свет.
И вот ты — здесь. Как по сценарию.
Ветер с обрыва стал ещё резче, словно даже сама природа пыталась вмешаться в происходящее. Волны внизу с грохотом бились о камни, поднимая брызги, и воздух был густым от соли, страха и напряжения. Я стояла, не двигаясь, с лицом, обжигаемым ветром, и смотрела прямо на Доминика, который будто наслаждался спектаклем, поставленным по его сценарию.
Тим продолжал молчать, прижавшись к охраннику, но его глаза были прикованы ко мне. Он не издавал ни звука, но в этих глазах было всё — и тревога, и паника, и надежда. Я хотела крикнуть, чтобы отпустили его, но знала: любое резкое движение — и всё может закончиться в ту же секунду.
Доминик шагнул ближе, и я почти почувствовала его запах — что-то холодное, приторное, чужое. Он опустил взгляд на мои шрамы, на тонкую ткань, развевающуюся от ветра, и усмехнулся.
— А ты ведь даже красивая была когда-то, — сказал он почти с сожалением. — Жалко. Теперь ты как изломанная фарфоровая кукла. Но всё равно ценная. Разве не красиво — вернуть её отцу в мешке, а сыну... подарить новую жизнь?
— Если ты хоть пальцем... — начала я, срываясь, но он поднял палец, останавливая меня, как куклу в театре.
— Тише, тише. Всё зависит не от тебя. Всё зависит от твоего милого "любимого", — он выделил слово с ядом. — Если он явится — начнётся самое интересное. Если не явится... ну, что ж, мы всё равно повеселимся.
Я стиснула зубы, в голове пульсировала только одна мысль: "Деймон, где ты?"
И в этот самый момент, словно ответ на внутренний крик, с дороги раздался глухой звук мотора. Не один. Несколько. Тихо, плавно, будто кто-то нарочно ехал медленно.
Доминик повернул голову. Его охранники сразу напряглись, пальцы скользнули к оружию. Я обернулась — и сердце сделало скачок.
Чёрная машина выехала из-за поворота. Следом — ещё одна. Они остановились недалеко. Секунда — и двери открылись.
Из первой машины вышел Деймон. Весь чёрный, как сама тьма. Лицо — каменное. Взгляд — убийственный. В руке — пистолет, опущенный вниз, но не скрытый. Он шёл уверенно, ровно, как будто не было ни страха, ни сомнений.Сразу за ним — Эдвард. В строгом пальто, в перчатках, спокойный, как ледяной ветер. Его глаза были пустыми, и от этого — ещё страшнее.
Доминик оскалился, но в лице мелькнуло напряжение. Он не ожидал, что придут оба.
Не один.А сразу двое.
— Ну вот и начинается представление, — пробормотал он, отступая чуть назад. — Семейное воссоединение. Правда, финал... будет трагичным.
Деймон и Эдвард шли медленно, молча, каждый шаг словно разрезал воздух. Ветер с океана бил им в лица, развевал пальто, гнал пыль и сухие листья по земле, но они не останавливались. Их взгляды были направлены прямо на Доминика — ровные, холодные, прожигающие. Это были не просто два мужчины. Это были две силы, две тени прошлого, две стороны одной войны, и теперь они стояли рядом, готовые положить конец всему.
Я стояла на краю, за моей спиной — обрыв и бушующий океан, впереди — Доминик и его люди. Тим всё ещё был в руках одного из охранников, но теперь тот держал его крепче — они поняли, что ставки поднялись. Я смотрела на Деймона, и сердце сжалось. Он пришёл. Он не оставил нас. Я хотела закричать, но не могла — голос застрял где-то в груди, сдавленный страхом и надеждой.
Доминик сделал шаг вперёд, раскинув руки, будто приветствуя гостей на личном балу.
— Ах, как трогательно, — усмехнулся он. — Папа и сын. Два предателя. Один продал клан ради дочери, второй — ради девчонки. Как мило.
— Отпусти их, — глухо бросил Деймон. Его голос был как выстрел — низкий, ровный, не дрогнувший.
— Или что? — Доминик прищурился. — Ты стрелять будешь в меня? В собственного отца? Перед ней? Перед ребёнком, которого ты так оберегаешь? Деймон, ты же у нас теперь почти святой.
— Если ты их не отпустишь — я застрелю тебя без колебаний. — Его голос не повысился. И от этого стал ещё страшнее.
Эдвард молчал. Он стоял чуть позади, но его руки были в карманах пальто, и каждый охранник Доминика чувствовал — он готов. Он давно ждал этого момента.
Доминик посмотрел на Эдварда. Улыбка исчезла:
— Ты пришёл. Сам. После всех этих лет. После Клер. После того, как ты оставил меня с пустыми руками и мёртвой женой.
— Ты убил её сам, — ответил Эдвард спокойно. — Я собирался убить тебя. Не её. Ты всё знал. Ты специально посадил её в ту машину.
Доминик смолчал, но лицо его дёрнулось. Он резко махнул рукой:
— Хватит. Я устал от этих нудных разговоров. Пусть всё закончится сейчас.
Всё произошло в одно мгновение.
Доминик выхватил пистолет с резким движением — блеск металла мелькнул на фоне серого неба. В этот момент всё вокруг, как будто, взорвалось звуками — выстрелы, крики, эхо, разносящееся по краю обрыва. Перестрелка началась мгновенно, как по команде:охранники Доминика подняли оружие, ответные выстрелы рванули от Деймона и Эдварда. С каждой стороны — пули, свист, дым, вспышки. Воздух дрожал от напряжения.
Я схватила Тима, прижала к себе, инстинктивно падая на колени и накрывая его собой. Его маленькие пальцы сжали меня так крепко, что побелели костяшки. Я слышала, как он тяжело дышит, и чувствовала, как его сердце бешено колотится под ладонью.
Рядом раздался глухой, тяжёлый стон.
Я обернулась — и увидела, как Доминик выстрелил в моего отца.Пуля попала в ногу.
Эдвард упал, сжав бедро, лицо исказила боль, но даже в этом он был сдержан. Не закричал. Только тихо выругался сквозь зубы, сжимая рану.
— Папа! — крикнула я, рванулась было к нему, но Тим зарыдал и вцепился в меня ещё сильнее.
Я обернулась — и увидела Деймона. Он бежал к нам, сквозь свист пуль, сжимая пистолет. Его лицо было тёмным, и в нём не осталось ни тени сомнений.
— Отойди от них! — крикнул он, и, прежде чем Доминик успел снова поднять руку, Деймон выстрелил.Пуля врезалась в грудь Доминика. Тот отшатнулся, споткнулся, но ещё держался.
— Прощай, отец, — глухо сказал Деймон. Его голос был железным, глухим, почти безжизненным.
Но Доминик, даже раненый, рванул к нам.
С диким выражением в глазах, хрипя, он схватился за мою руку, другую — потянул к Тиму. Я закричала, пытаясь заслонить сына, но...
Деймон оттолкнул нас.С силой. Без колебаний. Одним движением он отшвырнул меня с Тимом в сторону, за спину. Мы упали на землю, я закрыла Тима собой, инстинктивно прижимая его к груди.
В ту же секунду — Доминик вцепился в Деймона.Они оба покачнулись.На их фоне — только пропасть.Ветер. Камни.И больше ничего.
— Нет... — выдохнула я.
И они упали.
В обрыв.
Вниз.
Вместе.
— НЕТ! — закричала я во весь голос, хрипло, изнутри, так, как будто что-то вырывалось из меня.
— ДЕЙМОН!!!
Моё сердце сорвалось вниз вместе с ними.
Я бросилась к краю, схватилась за землю, лёд, грязь, обрыв. Глаза метались по скалам, по волнам.
Но внизу был только океан.
Тёмный.
Молчаливый.
Холодный.
— Деймон... нет... нет... — шептала я, задыхаясь от слёз.
Тим вцепился в мою спину, дрожал.
А я — смотрела вниз.
И молилась.
Хоть что-то. Хоть тень. Хоть звук. Хоть признак жизни.
Но всё, что слышно — это волны, разбивающиеся о скалы.
И моё разбитое сердце.
Я, дрожа, поднялась с земли, всё ещё прижимая Тима к себе, но тот теперь сам крепко держался за меня, молча, как будто чувствовал, что нельзя терять ни секунды. Мой взгляд всё ещё цеплялся за край обрыва — будто если смотреть достаточно долго, я увижу, как он поднимается. Как он возвращается. Как это всё не на самом деле.
Но внизу была только пустота.
Океан.
Серый. Глубокий. Безжалостный.
Я обернулась — и рванулась к отцу. Он сидел на земле, опираясь на ладони, одна нога выпрямлена, вторая — подогнута. Рана на бедре сочилась кровью, но он держался. Его лицо было бледным, сжатыми губами, но глаза — ясными, сосредоточенными.
— Папа! — я опустилась рядом. — Ты в порядке? Ты можешь встать?
Он посмотрел на меня, морщась от боли, и, напрягаясь, поднялся, опираясь на плечо охранника, который подоспел на помощь:
— Жить буду, — хрипло сказал он. — Где они?
Я обернулась к обрыву, медленно.
Голос сорвался с губ:
— Они... они упали. Папа... — я повернулась обратно к нему. — Мы можем спуститься вниз? Скажи мне, что есть путь. Мы должны проверить. Он же мог выжить. Он... он ведь не мог просто... исчезнуть.
Я уже не чувствовала страха. Только пульсирующее отчаяние. Руки дрожали, голос ломался:
— Должен быть спуск. Какая-то тропа. Я сама пойду, я найду, я...
Отец положил руку мне на плечо, сжал — крепко. Слишком крепко:
— Мы найдём его, — сказал он твёрдо. — Сейчас же. Я вызову вертолёт. Людей. Мы прочешем весь берег, каждый метр. Ты меня слышишь?
Я кивала, снова и снова, даже не замечая, как слёзы катятся по щекам:
— Он не мог умереть, — шептала я. — Он не мог. Не после всего. Я... я не успела ему сказать...
Я посмотрела в сторону обрыва.
Ветер всё ещё дул.
А в сердце жила только одна мысль:
Он должен быть жив. Он просто должен.