Кайфэн. Записки о необычайном

Глухие горы, древний буддийский храм, отсветы косых лучей заходящего солнца нечасто увидишь в одном пейзаже.

Монах в чёрном одеянии шёл впереди, следом Чжань Чжао вёл в поводу коня, и в горной тишине раздавался лишь стук копыт Тасюэ по тропинке.

В большинстве случаев, топот конских копыт приводит чувства в смятение — ведь ясно, что где-то бежит лошадь, но непонятно, откуда доносится звук.

Сегодня же всё было иначе — размеренный стук походил на льющийся над горной тропой мелодичный мотив, что тянулся и тянулся, пока они шли, но стоило монаху в чёрной рясе, Чжань Чжао в красном одеянии и белоснежному Тасюэ остановиться, как они превращались в яркие мазки на выразительном и спокойном горном пейзаже, написанном тушью.

Чжань Чжао много лет не видел таких пейзажей и не испытывал подобного умиротворения.

Если бы ему не пришлось отправиться в Чэньчжоу по делам служебным, если бы он не опоздал на корабль, чтобы переправиться через реку на обратном пути, если бы, поехав окружным путём через горы, не пропустил постоялый двор, где можно заночевать, если бы, пока поил коня у подножия горы, не встретил добросердечного монаха, спустившегося набрать воды...

При мысли обо всех этих «если бы» губы Чжань Чжао тронула слабая улыбка.

Зачастую, когда кажется, что происходит что-то незначительное, ты и знать не знаешь, что где-то в темноте начали медленно вращаться некие старые и давно забытые шестерни, и они непременно приведут в движение чью-то жизнь или вовсе изменят её. Просто пока тебе неведомо, кто этот человек.

Вот как сейчас — Чжань Чжао спокойно шёл по горной тропе то в лучах заходящего осеннего солнца, то в тени, и умиротворение вокруг было столь неожиданным и столь драгоценным, что он, привыкший всегда быть в водовороте событий, несколько опьянел от него. Он ещё не знал, что горная тропа под ногами приведёт его туда, где ждут дела давно минувших лет, потягиваясь и медленно поднимая голову из праха и пыли...

Горная тропа, как и говорил монах в чёрной рясе, привела к монастырю Цинцюань.

Когда Чжань Чжао только оказался в цзянху, он много путешествовал и повидал немало великолепных монастырей и храмов: обычно по оси с севера на юг расположены ворота, зал Небесных владык, зал Махавира, зал для проповедей, зал Гуаньинь; по восточной стороне центральной оси — кельи, кухня, трапезная, служебный и почётный залы; по западной стороне — комнаты для гостей со всего света. Колокольный звон по утрам и барабанный бой по вечерам даруют необыкновенно светлое ощущение.

Монастырь Цинцюань, однако, не походил на них — были здесь лишь ворота да один храм, в котором стояло изваяние Будды Шакьямуни с рукой, поднятой в жесте Абхая-мудра. На столике перед статуей, освещённом подвешенными сверху лампами, курились благовония, лежали подношения. В восточном дворе располагались монашеские кельи и кухня, а в западном — две крохотные гостевые комнаты. Кроме Чжань Чжао и монаха в чёрной рясе, во дворе никого не было.

Видя недоумение на лице гостя, монах объяснил, что наставник его отправился в горы собирать лекарственные травы.

Упомянутый наставник и был настоятелем монастыря Цинцюань.

Похоже, в этом монастыре обычно проживают лишь настоятель да монах, сегодня же было чуть более оживлённо — прибавился гость Чжань Чжао да привязанный за воротами Тасюэ.

Гостя устроили в одной из комнат в западном флигеле, внутри было очень чисто, из мебели — только стол да кровать. На ужин монах принёс постную пищу — как Чжань Чжао и ожидал, пресную и безвкусную, однако, к счастью, достаточно сытную.

В тихом старом монастыре в безлюдных горах время тянется невыносимо, к тому же, Чжань Чжао устал после целого дня в пути, так что уже к часу Свиньи стал готовиться ко сну. Снимая верхнее платье, он услышал, как монах отпирает ворота, а затем послышалась торопливая речь — тот рассказывал, что сегодня в монастыре гость, собеседник же его отвечал коротко, с равнодушием в голосе. Чжань Чжао догадался, что это вернулся настоятель, и по-хорошему, гостю следовало бы поприветствовать его, так что он снова оделся, подпоясался и вышел наружу, однако тот как раз вошёл в келью и запер дверь.

Пока один открывал дверь и выходил, другой заходил и запирал дверь — и так Чжань Чжао упустил возможность встретиться с настоятелем, увидел лишь его нечёткий силуэт — невысокого роста, с согбенной спиной.

Чжань Чжао поколебался, не постучаться ли к нему, но в итоге оставил эту мысль — ничего, завтра успеется.

Прежде, чем вернуться в комнату, он случайно заметил худую, сгорбленную тень в заклеенном бумагой бамбуковом переплёте окна. Душу его охватила лёгкая печаль: этот настоятель, как и монастырь Цинцюань, укрылся вдали от шумного бренного мира. В горах время течёт незаметно, конец холодов не означает смены года, и какие бы беспорядки ни происходили во внешнем мире, монахов они никак не касались.

Не успела миновать вторая стража, как Чжань Чжао неожиданно проснулся.

Первым делом он схватил лежащий у подушки Цзюйцюэ.

Ножны были холодными, точно лёд, и эта прохлада сквозь кожу ладони потекла по венам и достигла самого сердца.

Похоже, в комнате... кто-то есть.

В его жизни бывало, что среди ночи к нему врывался подосланный убийца, но никогда прежде он не испытывал такого ужаса, как сейчас.

Даже во сне он всегда сохранял необыкновенную бдительность, и чувства, обострившиеся за проведённые в цзянху годы, разбудили бы его при малейшем движении, тем самым позволяя спастись.

Однако на сей раз всё было иначе. Он спал так крепко, что ничего не почувствовал, пока его вдруг не разбудило гнетущее, вызывающее удушье и ужас ощущение близкого присутствия.

Если это убийца, Чжань Чжао уже потерял преимущество.

Поэтому он, крепко сжимая Цзюйцюэ, тихо лежал на кровати, не издавая ни звука, не выдавая себя ни движением.

Раз уж потерял преимущество, пусть первый ход сделает противник.

Тишина в комнате наводила ужас, лунный свет струился сквозь затянутое бумагой окно, дробясь серебристыми лучами перед кроватью.

Возникшую картину можно было бы описать словами «у самой моей постели легла от луны дорожка, а может быть, это иней»(1), но увы, Чжань Чжао было не до любования луной и дум о родных краях.

Сейчас нельзя было отвлечься ни на миг, как говорится, потяни за волосок — и всё тело придёт в движение, а на конце волоска — жизнь или смерть.

Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем Чжань Чжао вдруг понял: в комнате с самого начала не было слышно дыхания второго человека.

Он прислушался ещё внимательнее — нет, определённо не было.

Туго натянутая тетива мгновенно ослабла, и Чжань Чжао, словно сбросив тяжкое бремя, выдохнул с облегчением, какого не испытывал никогда в жизни.

Возможно, он был слишком напряжён, и тишина и спокойствие ночного горного монастыря оказались для него чересчур не привычны.

По размышлению — смех да и только. Дотронувшись до лба рукой, он почувствовал испарину.

И правда, самого себя можно до смерти перепугать.

Мысленно посмеиваясь отчасти над ситуацией, отчасти — над собой, Чжань Чжао снова погрузился в сон.

Спал он крепко, дыхание его было спокойным и размеренным. Лунный свет всё так же отбрасывал у постели пятна тусклого бледного света.

Поэтому он и не заметил, что там, куда не достигали лучи — на кровати, на одеяле, вокруг подушки — всё было усыпано длинными чёрными волосами.

Словно только что здесь расчёсывалась женщина, проводила гребнем от пробора вниз и всякий раз задевала зубцами слабые корни. Волосы не застревали в гребне, а падали повсюду, куда она бы ни пошла.

Она наверняка задержалась здесь и расчёсывалась очень долго, иначе откуда нападало столько волос?

Разумеется, всё вышесказанное — лишь домыслы, и придётся дождаться пробуждения Чжань Чжао.

***

Выдался редкий для осени ясный день, и когда она открыла глаза, всю комнату заливал солнечный свет.

Хунлуань невольно улыбнулась и протянула руку к золотистым лучам.

Как-то она слышала, как последователи Сихуалю упомянули в разговоре, что глава Дуаньму однажды жгла благовония перед луной и получила от Юэлао нить лунного света. Если лунный свет можно сосчитать нитями, то и солнечный так же — интересно, каково было бы намотать на палец солнечный луч?

Лунный свет — прохладный, солнечный — тёплый, если сияние солнца и луны завязать вокруг запястья... ах, какой искрящийся и сверкающий получился бы браслет?

Хунлуань прикрыла глаза, представляя на своём запястье ослепительно прекрасный солнечно-лунный браслет.

А потом тихонько вздохнула.

Всё равно солнечно-лунные браслеты могут носить только грациозные небожительницы несравненной красоты, разве может сияние светил украсить простого духа?

Хунлуань яростно потрясла головой и поднялась одеваться.

***

Вэньгу Вэйюй занимался каллиграфией, рядом на столе стояла небольшая миска густой рисовой каши с зеленью, уже остывшей.

— В еде мира смертных всегда присутствует земной привкус, — слегка нахмурившись, произнёс Вэньгу Вэйюй с написанным на лице отвращением.

— Глава долгое время жил на острове Инчжоу, естественно, вам непривычно, — почтительно промолвила Хунлуань. — Просто следуйте местным обычаям, и со временем сможете немного приспособиться.

Вэньгу Вэйюй хмыкнул в ответ, и его писчая кисть запорхала над сюаньчэнской рисовой бумагой. Хунлуань не обратила внимания, что он пишет, и ей не хотелось подходить ближе, чтобы посмотреть.

Собрав посуду, девушка уже собралась уходить, как услышала за спиной его голос.

— Постой-ка.

Он говорил негромко, но сердце Хунлуань подскочило в груди и, казалось, пропустило удар.

С тех пор, как она вошла в комнату, Вэньгу Вэйюй, похоже, не удостоил её и взглядом, почему же теперь остановил? Неужели она чем-то вызвала его неудовольствие?

— Кажется, у тебя как-то бледно подведены брови.

Брови?

Хунлуань смутно припомнила, что когда красилась, в спешке лишь слегка мазнула по кончикам бровей.

— Я пойду поправлю.

— Слишком хлопотно, — равнодушно произнёс Вэньгу Вэйюй. — Подойди, я помогу тебе подрисовать.

Тело девушки словно окаменело. С момента, как он сказал, что подведёт ей брови, она была напряжена до предела и не могла расслабиться ни на миг.

Почему Вэньгу Вэйюй вдруг захотел подвести ей брови? Что он опять задумал? Какой скрытый смысл, какая история таится за этим действом?

Кажется, только в очень интимных отношениях мужчина станет помогать женщине накраситься.

Её же с главой отношения точно не назвать близкими, почему же он ведёт себя так, постоянно совершает необъяснимые и непонятные поступки?

Насколько Хунлуань была напряжена, настолько, похоже, был расслаблен Вэньгу Вэйюй.

Он взял кругляшок туши для бровей «чернота улитки», обмакнул в воду и провёл влажной стороной по бровям Хунлуань. Глаза Вэньгу Вэйюя видели лишь её брови, он тщательно рисовал тонкие линии, словно гранил единственную и неповторимую драгоценность.

По спине девушки тонкой струйкой побежал пот.

— Так гораздо красивее. — Вэньгу Вэйюй опустил тушь на стол. — Перед встречей с Чжань Чжао лучше привести себя в порядок.

Хунлуань так и замерла с открытым ртом и смятением на лице.

— Я... не собиралась встречаться с Чжань Чжао.

— А... — Вэньгу Вэйюй словно только что вспомнил о чём-то. — Забыл сказать, он ждёт тебя в боковой приёмной.

— Чжань Чжао в боковой приёмной? Ждёт меня? — недоверчиво переспросила Хунлуань.

— Да.

— Когда же он пришёл?

— Уже давно. — Вэньгу Вэйюй будто говорил о деле, не имеющем к нему отношения. — Кажется, что-то срочное.

Хунлуань прикусила губу, понимая, что не следует спрашивать, но всё же не удержалась.

— Глава, почему же вы мне сразу не сказали?

Когда он поднял голову, в глазах его стояла загадочная улыбка.

— Разве плохо, чтобы он подождал подольше? Девушкам следует быть неприступными.

— Да нет же, — вдруг испугалась Хунлуань, изо всех сил отрицая намёк. — Всё не так, как вы думаете, между нами с господином Чжанем ничего нет. Я знаю, что глава не одобряет общение последователей с людьми из управы, и я не...

— Это хорошо, что ты общаешься с Чжань Чжао.

Хорошо?..

Хунлуань снова застыла на месте, глядя на Вэньгу Вэйюя так, будто не узнавала его.

Она была уверена, что никогда не ошибалась в том, как он выражает чувства — прежде, упоминая управу Кайфэна и в особенности Чжань Чжао, он никогда не скрывал отвращения и презрения.

Почему же теперь это «хорошо»?

— Ступай в боковую приёмную. — Вэньгу Вэйюй опустил кисть в полоскательницу, и в воде тут же расползлись чёрные пятна. — Не стоит заставлять его ждать слишком долго.

Провожая взглядом Хунлуань, он изогнул губы в едва заметной улыбке.

А когда опустил голову, слова на бумаге уже высохли.

«Давно не подводила брови я изящно,

Наряда алый шёлк промок от горьких слёз,

Не мил уже мой облик, потекли румяна,

И не утешит жемчуг одиночество моё».

Это было стихотворение Цзян Цайпин, наложницы Мэй танского императора Сюаньцзуна.

Говорят, с тех пор как фавориткой Тан Сюаньцзуна стала Ян-гуйфэй, он охладел к остальным наложницам, но прежние чувства сложно забыть, и в качестве извинений он прислал Цзян Цайпин один ху жемчуга. Кто мог подумать, что решительная наложница вернёт подарок нетронутым, приложив вышеупомянутое стихотворение.

— Жаль, конечно, наложницу Мэй, однако непостоянство ведь всегда было свойственно мужской природе? — пробормотал Вэньгу Вэйюй, и глаза его ещё больше засветились превосходством. — Когда настанет время, ты поймёшь, что от начала до конца всеми помыслами к тебе был обращён лишь я один.

***

Чжань Чжао пришёл из-за истории с появившимися среди ночи волосами в монастыре Цинцюань.

Прежде всего, он рассказал ей всё дело до мельчайших деталей. Хунлуань слушала внимательно, с возрастающей тревогой.

— А дальше? — не выдержав, поторопила она его. — На рассвете вы увидели, что вся комната в волосах, но не испугались? А что настоятель и монах? Что они сказали?

— Что они сказали? — горько усмехнулся Чжань Чжао. — Разумеется, прогнали меня прочь.

— Прогнали? — изумилась Хунлуань. — Но почему?

— Как сказал настоятель, буддистский монастырь — место чистое и отрешённое от мира, и благодетелю не следует нарушать его покой скандалом.

Хунлуань надолго оцепенела, а потом вдруг сообразила.

— Настоятель подумал, что вы морочите им головы?

— Вы не представляете, как его перекосило, — кивнул Чжань Чжао. — К тому же, волосы были очень длинные, с первого взгляда ясно, что женские. В строгом монастыре укрывают женщину — подобные расспросы, боюсь, для любого буддийского монаха будут нежелательны.

— Значит, Чжань-дагэ, вы считаете, что в монастыре Цинцюань скрывается женщина?

— Если так, то как она смогла спокойно расхаживать в моей комнате? — покачал головой Чжань Чжао. — С моим боевым мастерством я не мог не почувствовать, что кто-то проник ко мне среди ночи... Но если нет, то откуда в комнате волосы? И что за этим таится? Чем дольше думаю об увиденном, тем более странным и загадочным оно мне кажется, так что и рассудить сложно.

— Чжань-дагэ, вы пришли ко мне, потому что... — озадаченно начала Хунлуань.

— Раз дело странное, загадочное и выходит за пределы подвластного разуму, естественно, мне пришло в голову попросить помощи у Сихуалю, — слегка улыбнулся Чжань Чжао. — На ваш взгляд, барышня Хунлуань, может здесь быть замешана нечистая сила?

— Чжань-дагэ, на сей раз вы ошиблись в предположениях, — с лукавым выражением лица протянула девушка. — Разве нечистая сила посмеет безобразничать перед лицом Будды?

Хунлуань и правда была девушкой доброй и понимающей — даже не соглашаясь с доводами Чжань Чжао, отвергла их мягко и шутливо. Дуаньму Цуй на её месте непременно нахмурила бы брови, закатила глаза, а потом сурово припечатала: «Чжань Чжао, какой осёл лягнул тебя в голову с утра пораньше? Сам подумай, какому духу настолько жить надоело, чтобы бедокурить в священном буддийском месте?»

Проводив гвардейца, Хунлуань призадумалась: конечно, она хотела бы помочь ему, но с её духовными силами разгадку не сыскать.

Будь здесь глава Дуаньму, у Чжань-дагэ было бы меньше забот...

Девушка в задумчивости присела на ступеньку галереи, обхватив колени руками, и уставилась на унылую высохшую траву.

«Но... раз Чжань-дагэ пришёл ко мне, значит, доверяет, разве я могу разочаровать его? Может... Может, мне не сравниться с главой Дуаньму, но на что-то всё-таки гожусь».

Покрутив эту мысль, она вдруг вспомнила о Вэньгу Вэйюе.

Нет-нет-нет, не годится, он только что уже подозревал, что она состоит в тайных отношениях с Чжань-дагэ, если теперь попросить за него, разве глава не утвердится в подозрениях?

Но разве он только что не говорил «Это хорошо, что ты общаешься с Чжань Чжао»? Выходит, Вэньгу Вэйюй не станет возражать, а раз так...

— У основателя учения Будды в самом деле было сострадательное сердце, и он не терпел проделок нечистой силы, но к несправедливо обиженным, разумеется, проявлял снисхождение. — Голос Вэньгу Вэйюя прозвучал на редкость мягко и терпеливо.

— Проявлял снисхождение? — не поняла Хунлуань. — Значит, всё-таки духи замешаны?

Вэньгу Вэйюй слегка нахмурился, во взгляде его появилась насмешка.

— Души несправедливо обиженных долго не могут рассеяться, никому не препятствуют, никому не вредят. При чём тут нечистая сила?

Хунлуань, прекрасно понимая, что дальнейшие расспросы могут вызвать недовольство главы, в замешательстве всё же не удержалась.

— Если это не дух, откуда же в комнате господина Чжаня взялись выпавшие волосы?

— Это всего лишь волосы, и жизни Чжань Чжао они не угрожали.

— Тогда... — прикусила губу Хунлуань. — Мне сказать господину Чжаню, что на произошедшее в монастыре Цинцюань... следует закрыть глаза?

— Зависит от того, что думает сам Чжань Чжао, — избегая прямого ответа, произнёс Вэньгу Вэйюй. — В монастыре произошла несправедливость, с его характером как, по-твоему, он поступит?

— Но ведь, — нерешительно проговорила девушка, — толкование того, что хотят сказать души несправедливо обиженных, относится к тайным искусствам, а господин Чжань — простой смертный, боюсь, он...

— Если волнуешься, можешь поехать с ним.

— Поехать с ним? — Хунлуань показалось, что она ослышалась. — Глава имеет в виду, что я могу поехать с господином Чжанем в монастырь Цинцюань?

— Ноги при тебе, если хочешь поехать, тебя никто не держит.

-------------------------------------

(1) «У самой моей постели...» — цитата из стихотворения Ли Бо (дин. Тан) «Думы в тихую ночь», приводится в переводе А.И. Гитовича.