Глава одиннадцатая
Немец немного успокоился только когда закрыл за собой дверь, прислонился к стене. Тогда, прижимая её к груди в попытке успокоить, он был уверен, что это чувство пройдёт, стоит её отпустить, но сердце продолжало быстро биться даже сейчас. Странное, тягучее ощущение, отзывающееся тянущим волнением и таким непривычным теплом, это почти вызывало страх.
«Эти чувства... Почему к ней? Впрочем, она стала единственной, кто нащупал ещё чувствительные для меня темы, которых так мало, что я даже успел о них забыть. Совпадение?.. Конечно совпадение, откуда ей было знать, что говорить. К тому же, она была искренней тогда, я впервые видел её слёзы. Может, это и потрясло меня так сильно. Никогда не думал, что способен испытывать такое. Нет смысла отрицать, это влюблённость. Так странно, мне казалось, от этого будет куда более сильный эффект, я на удивление хорошо контролирую себя и свои мысли, похоже, всё не так плохо... Но мы не предназначены друг другу», — вместо приятной лёгкости и тепла от этой мысли вдруг резко появилось тяжёлое давящее чувство. В груди тревожно сжалось, так, что стало почти больно, кольнуло, будто внутри физически появилось что-то острое. — «Мне нельзя показывать своих чувств к ней, если подожду немного, всё должно пройти само собой, влюблённость мимолётна. Если не буду подпитывать её, это не будет проблемой, всё под контролем. Мы и правда не предназначены друг другу, поэтому нет смысла тешить себя надеждой на то, что это может хорошо кончиться. Но... почему же мне от этого так больно?.. Смешно и горько, я не знаю, что мне делать, чтобы всё исправить. Просто подожду, пока это кончится».
***
Японская Империя вздрогнула, почувствовала как по спине пробежали мурашки, тут же смущённо покосилась на немца. Он отвлёкся на аптечку, поэтому не заметил её волнения, непроизвольно погладил, убирая руку с её плеча. Именно это прикосновение вызвало такую реакцию, она не ожидала, что парень решит придержать, чтобы придвинуть поближе к себе. Когда он был так близко, почему-то появлялось тепло в груди. Прикосновения сбивали с толку, она каждый раз замирала в ступоре, не в силах пошевелиться, не зная, как должна реагировать на это. Ни разу за всё время он не сделал больно, но чувство опасности почему-то возникало каждый раз, хотя стоило бы уже привыкнуть. Боязнь прикосновений, наверное можно было назвать это так. Нацист повернулся, осторожно сдвинув волосы, осмотрел ожоги на шее.
— Выглядит уже гораздо лучше, не болит? Похоже, там останутся шрамы, к сожалению я ничего не могу с этим поделать. Как себя чувствуешь?
— Уже гораздо лучше, спасибо... — она смущённо отвела взгляд, опустила голову.
— Дай посмотреть на твои пальцы. Наверное очень тяжело, когда даже обыденные действия могут причинить такую сильную боль. Сейчас тебе лучше? — японка кивнула, расслабила руку, позволив ему осторожно снять повязки. Обнажившиеся участки под ногтями всё ещё были с запёкшейся кровью, но уже не выглядели такими воспалёнными. — Надо сменить бинты.
«Наверное ей всё-таки тяжело находиться в чужом доме столько времени. Если бы не я, мог ли кто-нибудь забрать её к себе? Хотя всё-таки хорошо, что я не отдал её Австрии, почему-то мне кажется, что сейчас она всё ещё потрясена после случившегося, от посторонних глаз ей могло стать ещё хуже. Моя компания это далеко не худший вариант. Не сказал бы, что так близок с ней, но по крайней мере она довольно быстро перестала сильно нервничать из-за моего присутствия. Ждёт ли её соулмейт?.. Соулмейт... Судя по её реакциям и косвенным ответам, он у неё уже всё-таки есть. А... не поэтому ли она так рвалась сбежать от меня? Но в тот день только я пришёл защитить её, как бы то ни было, в итоге только я кинулся спасать её в самый тяжёлый момент. Спросить о нём напрямую? А если она не ответит и только сильнее замкнётся? Я дорожу её доверием, хотя мы говорим на «ты», это ещё не значит, что она действительно считает меня другом, нельзя так рисковать». — девушка всё ещё сидела опустив голову, пока он потянулся за бинтами, разглядывала свои пальцы, ей тоже было интересно в каком они сейчас состоянии. Он вздрогнул от внезапной мысли, почувствовал как от волнения ускорилось сердцебиение. — «Соулмейты ведь определяются с помощью соприкосновения кожи с кожей? Говорят, что самое первое прикосновение имеет настолько сильный эффект, что запоминается на всю жизнь. Мы ведь до этого ни разу не дотрагивались друг до друга напрямую, только через перчатки или слой одежды. И то я максимум жал ей руку или придерживал за плечо, Японская Империя старается избегать прикосновений, даже это было редкостью. Что если... Конечно, я не могу быть уверен, но что если у неё всё ещё нет соулмейта?.. Только так я смогу раз и навсегда убедиться, что мы действительно не связаны, перестать на что-то надеяться».
Он стащил одну перчатку, не колеблясь потянулся к её шее. Вдруг замер всего в паре миллиметров, пальцы невольно дрогнули. Не выдержав, Нацистская Германия отдёрнул руку. «Не могу. Не могу заставить себя дотронуться. Как бы глупо это ни было, если сейчас никакой реакции не произойдёт, я почему-то уверен, что это причинит мне боль... Глупо. Готов идти на такие жалкие уступки самому себе, только чтобы не почувствовать горечь. Не будет ли так лучше? Если сразу разочаруюсь, может, и мои чувства пройдут следом? Что же... И даже так, я не могу переступить через себя, будет лучше никогда так и не узнать наверняка. Незнание лучше уверенности в том, что я встану между ней и её соулмейтом, если попытаюсь сблизиться сильнее. Как бы я к этому ни относился, только она может решить, как поступать с тем, кто предназначен ей. Думаю как влюблённый мальчишка сейчас, хотя был уверен, что это обойдёт меня стороной. Видел бы меня отец, наверное посмеялся бы над моей глупостью...».
— Мой фюрер?.. — он невольно вздрогнул, опустил руку. Она продолжала разглядывать пальцы, не поднимая головы. — Я давно хотела спросить. Когда я смогу уйти?..
— Я не стану тебя останавливать, если решишь уйти даже завтра. Ты уже достаточно восстановилась, чтобы я не беспокоился о том, сможешь ли добраться. Конечно, я буду рад, если ты решишь остаться, я не выгоняю тебя, но я не собираюсь удерживать тебя тут, хочу, чтобы ты помнила об этом.
— Разве я имею право занять хоть ещё немного твоего времени? Я очень благодарна тебе, но это не отменяет того, что забота обо мне очень обременительна. Прости, что доставила так много неприятностей, иногда была непозволительно упряма... Не то чтобы я не была благодарна с самого начала, просто тогда я не чувствовала себя в безопасности, поэтому была грубой.
— Всё хорошо, это мне стоило быть деликатнее, не бери всю вину на себя. Тогда ты была шокирована и сильно ранена, твоё тело невыносимо болело, к тому же, до этого тебя напоили чем-то, так что я уверен, что была интоксикация, а я слишком напирал, было чего испугаться. Наверное тебе до сих пор непривычно говорить на «ты», я это понимаю. Если бы я был внимательнее к тебе с самого начала, думаю, сейчас было бы куда легче.
Он закончил новую повязку на последнем пальце, отпустил, снова отвернулся, чтобы собрать всё в аптечку. Японка забралась обратно под одеяло, поджала коленки к груди. Это уже было знаком доверия, раньше она не позволила бы себе так лежать, пока он находится в комнате, даже когда очень уставала и плохо себя чувствовала, она старалась при нём сидеть с ровной спиной и поднятой головой, хотя часто и не смотрела в лицо. То, что она может быть расслаблена, уже обнадёживало. Уже собираясь уходить, Рейх невольно засмотрелся, прежде чем встать, с минуту рассматривал её спину. Она вдруг подтянула одеяло, тихо позвала:
— Мой фюрер? Я решила. Я уйду завтра.
— Хорошо, я тебя понял. Будь осторожнее, пока ты ослаблена, этим могут попытаться воспользоваться, чтобы напасть. Не выходи из дома надолго и воздержись пока от драк, это всё, о чём я тебя попрошу. — ненадолго повисла тишина.
— Ты считаешь, что я выгляжу жалкой?.. — голос Империи едва заметно дрожал. Он почувствовал, насколько важен для неё этот заданный как бы между делом вопрос.
— Почему ты так думаешь? — нацист попытался говорить ласковее, вполголоса. Он всё ещё не был уверен, как стоит проявлять заботу, но уже куда лучше ориентировался по её реакциям, мягче всего она реагировала на медленные и осторожные действия.
— Тебе так долго пришлось возиться со мной. Я успела насмотреться на то, насколько сильно ты ненавидишь тех, кто требует твоего времени из-за своей беспомощности. Тебе пришлось справляться с последствиями моей слабости вместо меня. Я была действительно ничтожной в день, когда мы встретились, хотя невероятный позор для меня это признавать.
— Ты нуждалась в поддержке в тяжёлой ситуации, это вполне естественно. В конце концов, тебе пришлось самой справляться с сильным противником, ты сбежала без моей помощи, я только избавил тебя от преследования. Я уже говорил об этом раньше, но я не считаю тебя слабой. — она сжалась сильнее, он услышал, как сбилось её дыхание. Утешить её сейчас оказалось неожиданно важно, но если сказать обо всём прямо, это наоборот могло сойти за оскорбление. — Я никогда не хотел твоего унижения, пойми меня правильно. Я искренне рад, что между нами достаточно тесная связь, чтобы ты смогла заговорить со мной об этом. Признать личный интерес друг к другу тоже важно, всё не упирается только в наш статус союзников, поэтому не говори так, будто мы снова общаемся только формально.
— Я никогда не послужу причиной ухудшения отношений между нами.
«Намекаешь этим, что если мы и поссоримся, то по моей вине?», — он невольно улыбнулся. — «Кажется, мне стоит осторожнее подбирать выражения. Стоит позавидовать тому, с каким рвением она отстаивает себя. Жаль, что я всё ещё кажусь ей опасным, настолько, что приходится бороться со мной даже сейчас, я совсем не хотел этого».