10
Примечания:
Прошу перед прочтением главы ещё раз обратить внимание на примечание в шапке работы. Это важно.
Тема, которая поднимается в этой части, романтизироваться не должна. Это не то, над чем нужно восторженно вздыхать (в отзывах в том числе, даже не смейте), и не то, что нужно поддерживать. Я не могу врать про физиологию и настоящую реакцию организма, но я буду говорить и, если это понадобится, повторять, что эти эмоции длиной в жалкие полчаса не стоят разрушенной психики, а то и жизни.
Чонгук ничего не говорит, когда Тэхён открывает перед ним дверь, ничего не говорит, когда разувается в прихожей и бросает куртку на вешалку. И когда проходит в комнату, устало присаживаясь на диван и кладя затылок на его спинку, – тоже не говорит ничего. У Тэхёна много вопросов. И неопределённых чувств. С одной стороны, он дико рад, даже счастлив видеть Чонгука здесь, знать, что в любой момент может к нему прикоснуться. С другой – Чонгук его, вроде как, назвал «Сколько стоит твоё тело?», и обида от этих слов всё ещё зверски душит. Как теперь вести себя рядом с ним?
Тэхён понятия не имеет, что на Чонгука нашло, почему он сюда приехал. Он ведь наверняка догадывался, что Тэхён не появляется в этой квартире каждый день и не живёт здесь на постоянной основе. Возможно, ему было некуда пойти, возможно, он просто запутался. Вот только Тэхён абсолютно точно не тот, кто способен ему хоть как-то помочь. Ему бы в своей голове разобраться. — Я сегодня разговаривал с психотерапевтом, — тихо произносит Чонгук, прикрывая глаза. Неожиданно. Тэхён даже на миг останавливается на месте, пытаясь переварить услышанное, и бросает короткий взгляд на Чонгука в надежде на пояснение. Безуспешно. Тот объясняться не намерен. И не то чтобы Тэхён удивлён. Ему не остаётся ничего, кроме как продолжить путь к настольной лампе – яркий свет включать совершенно не хочется, – а затем, остановившись около неё, снять с себя пальто и бросить его на стоящее рядом кресло. — И что он тебе посоветовал? — щёлкая выключателем, спрашивает Тэхён. С этим тусклым светом становится ещё интимнее, чем в полной темноте. — Признаться. — В чём? — Тэхён, закатывая рукава своего красного пуловера, надетого на белую рубашку, направляется к старому шкафу, из которого достаёт уже знакомую Чонгуку аптечку, и сразу же возвращается обратно, кладя её на низкий стол, всё ещё стоящий перед диваном. — В том, что я люблю тебя. Чонгук сидит всё так же, с закрытыми глазами; его плечи расслаблены, руки сложены в замок, а грудь еле заметно приподнимается от размеренного дыхания. Тэхёну до такого спокойствия очень далеко. Он замирает на месте после тихого «Я люблю тебя», не понимая, дышит ли в этот самый момент, но после всё же выплывает из резко накатившего на него шока и размещается на самом краю дивана. Совсем рядом с ним. Буквально на расстоянии вытянутой руки. Тэхёна оглушает этим признанием. Конечно, он уже слышал это раньше, и далеко не один раз, но он и думать не мог, он давно перестал надеяться на то, что когда-нибудь сможет услышать это вновь. Поэтому сейчас он не верит своим ушам и мечется внутри себя, потому что у него не выходит прекратить убеждать себя в том, что эта самая фраза, произнесённая Чонгуком, ему просто послышалась. — Ясно. Ни черта не ясно. Чонгук больше всего на свете нуждается сейчас в «Я тебя тоже», но Тэхён не может этого произнести, ведь стоит только ответить, и моментально последуют «так почему ты оставил меня?», «зачем ушёл?», «для чего вернулся?». А у Тэхёна только один ответ на все эти вопросы. Ради тебя. И он пока не готов раскрывать ему большее. Трус потому что. Самый настоящий. — Твоя рана до сих пор не зажила? — Чонгук открывает глаза, поворачивая на него голову. — Смотря о какой ране идёт речь. Если о той, что была нанесена вопросом «и сколько он платит тебе за секс?», то нет. Такие вообще не заживают. Тэхён понимает, что эти раны – ничто по сравнению с теми, что он сам нанёс Чонгуку, но всё равно не может простить того за это. И каждый раз, вспоминая чонгуков взгляд, в котором не было и намёка на шутку, он вмиг начинает злиться, да так сильно, будто копил в себе эти эмоции годами и не позволял им выливаться наружу. Вот и сейчас Тэхён обозлён. Он раскрывает аптечку, придвинувшись к столу, достаёт из неё старую кредитку и свёрток с тем самым «обезболивающим» и высыпает небольшое количество порошка на столешницу, начиная разминать его картой. Плевать, что Чонгук о нём подумает. Никто не звал его сюда сегодня, он мог уехать к святому Намджуну, который не продавал никому своё тело за деньги. Тэхён не собирается перед ним оправдываться. Отросшие прядки спадают на глаза; в этой рубашке и пуловере жарко, ещё и страшно хочется курить, но Тэхён старается не обращать на это внимания и думает только о том, что уже совсем скоро ему будет плевать на все эти мелочи. Что на полчаса он сможет выпасть из реальности, почувствовав необъятное счастье, пусть оно и сменится потом двойной порцией боли, кровью из носа и отсутствием аппетита на пару дней. Тэхёну всё равно, ему нужны эти тридцать минут. Неважно, чем они обернутся. Чонгуку немного не по себе. От того, что дорожки порошка, который вдыхает Тэхён, пропадают в купюре, свёрнутой в трубочку, от того, как Тэхён, закрыв глаза, растирает нос до покраснения, сморщив лоб, от того, как тот откидывается на спинку дивана и облизывает свои губы ещё и ещё раз. Чонгук наблюдает за ним сосредоточенно, не может оторвать от него, стягивающего с себя одежду, взгляд, от его оголённых плеч и рук, его грудной клетки, расширяющейся и сужающейся из-за участившегося дыхания. Тэхёна выбросило из вселенной мгновенно, накрыло за считанные секунды. И Чонгук соврёт, если скажет, что его голова не забита одной-единственной мыслью – он сейчас тоже в этом нуждается. Однако Тэхён вцепляется пальцами в его локоть, как только он дёргается в сторону стола, и держит крепко, не отпуская. Ожидаемо. Было бы странно, если бы он не был против. Чонгук поворачивается к нему максимально медленно, боясь посмотреть в глаза и получить отказ, но в итоге сдаётся, решив, что всё равно сделает по-своему, и позволяет им столкнуться взглядами. У Тэхёна нездорово большие зрачки, порозовевшие щёки и приоткрытые влажные губы. Чонгук теряется. Он никогда не видел Тэхёна под кайфом – таким, словно слегка обезумевшим, потерявшим рассудок. Тот еле заметно мотает головой, будто передавая Чонгуку «не делай этого», «тебе это не нужно», и, чёрт возьми, молчит, не издаёт ни единого звука. Чонгуку без его нотаций и такого необходимого сейчас вправления мозгов сложно самому отказаться от дозы мимолётного искусственного счастья, лежащей у него прямо перед глазами. Он знает, как это работает. Знает, что испытав это чувство однажды, ты будешь гнаться за ним всю оставшуюся жизнь, но получить его снова без очередной дозы не сможешь. Знает, что несколько минут эйфории не стоят того отходняка, который придёт на следующий день. Что на смену радости примчится сводящая с ума печаль и тоска, что желание жить, творить, создавать плавно перерастёт в желание пустить себе пулю в висок. Что вслед за ощущением подъёма сил наступит поглощающая апатия. Или, ещё того хуже, психоз. Это можно продолжать до бесконечности. Чонгук всё прекрасно знает. Но, видит бог, он так долго был заперт внутри себя, в этом тесном душном аду и он так сильно от этого устал, что ему уже всё равно на последствия. Хуже ведь просто некуда, думает Чонгук, вырывая локоть из тэхёновой хватки. И, конечно же, глубоко ошибается. Чонгук не просит у Тэхёна новую, «чистую» купюру, забирает у него из рук ту, которую тот раньше использовал, и наклоняется над столом, стараясь мысленно унять колотящееся сердце. Трудно не догадаться, что этот порошок, который разминается без особых усилий, содержит в себе минимум примесей, вроде крахмала, сахара или какого-нибудь местного анестетика. Такие, как Тэхён, могут позволить себе самое качественное удовольствие. Да и вообще любую другую зависимость. Тэхён, к примеру, только наркотической не обошёлся. И Чонгуку на мгновение даже становится страшно от того, насколько далеко тот зашёл и насколько далеко он сам сейчас из-за него заходит, но это чувство не останавливает. Чонгук отказывается сопротивляться. Он просто наклоняется ещё ниже, быстро снюхивает обе дорожки и, отбросив сто евро на стол, прячет лицо в ладонях.
Эмоции. Чонгука переполняют эмоции. Он не понимает, какие именно, откуда они взялись и как они вообще попали внутрь его головы. Если и можно описать одним словом то, что он чувствует в данный момент, то этим словом будет трансформация. Но Чонгук не сказал бы, что в лучшую сторону. Ему хочется соскочить с дивана, начать делать что-то, неважно что, да что угодно, лишь бы только не сидеть на месте. Ему хочется неистовствовать. Буйствовать. Чонгук буквально чувствует, как наркотик подавляет области мозга, которые принимают участие в процессе принятия решений. Он становится импульсивным. Возбуждённым. Сексуальное желание, которое он испытывает, слишком сложно контролировать. Он любит, до безумия сильно любит. Появившаяся сосредоточенность позволяет ему сортировать в голове воспоминания, прокручивая их в мыслях по несколько штук за секунду, и все они яркие, ослепительные. Живые. Тэхён так счастлив там, он так много смеётся… Чонгук бы жизнь отдал за шанс услышать этот смех в реальности. И ему уже не больно. Всё, что болело у него ежедневно, ежеминутно, будто проходит, заживает. Последнее – по-настоящему ошеломляет. Чонгук падает назад, на спинку дивана, садясь в такую же позу, как Тэхён, запрокидывает назад голову и часто дышит, сжимая пальцы в кулаки. Потому что это нестерпимо. Нельзя чувствовать столько всего сразу.
Нельзя чувствовать столько всего к Тэхёну.
Тот за один момент перекидывает через его ноги колено, усаживается к нему на бёдра, вцепляясь в плечи так сильно, что даже при большом желании его не получится оттолкнуть, и целует в шею совсем не нежно. Настойчиво. Где-то глубоко внутри себя Чонгук желает его прогнать, потребовать прекратить ёрзать и прижиматься так тесно, но не может контролировать свою собственную страсть и влечение. Его ими прибивает к сиденью. Им невозможно противодействовать. У Чонгука просто не выходит сдвинуться с места.
— Слезь с меня, — задыхаясь от прикосновений горячих тэхёновых ладоней к своим рукам, шепчет он.
А про себя умоляет не отпускать.
— Заткнись.
Чонгук действительно сосредоточен, но не на нужном. Он должен думать о том, что Тэхён с ним сделал, как разбил ему сердце, через что заставил пройти и заставляет проходить прямо сейчас. А может думать лишь о том, как сильно его хочет. Он не способен держать это под контролем. Пока Тэхён так жадно выцеловывает его шею, пока скользит руками под рукава его футболки и царапает плечи, пока беспокойно елозит на его бёдрах, – не способен. Чонгук возбуждается, кажется, за один короткий момент, будто по щелчку, и у него уже не получается бороться с собой и своими желаниями.
Тэхён вздрагивает, стоит только дотронуться до его поясницы ладонями. Он по пояс совершенно голый и он настолько раскалённый, настолько горячий, что Чонгук, медленно ведя кончиками пальцев по его спине вверх, обжигается о его кожу и сам потихоньку воспламеняется. Тэхёна хочется трогать безостановочно, сдавливать руками его широкую талию, его выступающие рёбра, позвоночник, лопатки. Мучить, чтобы он тоже задыхался. И Чонгук это делает. Делает с удовольствием. Ему больше ничего и не надо. Только вжимать ненасытного Тэхёна в свою грудь и измываться над ним, подставляя под поцелуи свою шею.
— Ты когда-нибудь занимался сексом под дурью? — тяжело дышит в ухо Тэхён и, мягко кусая Чонгука за подбородок, начинает стаскивать с него футболку.
Чонгук не то чтобы не занимался сексом, он вообще не прикасался ни к кому с тех пор, как Тэхён ушёл от него. Да и дурь он видит первый раз в своей жизни. И его жутко злит этот идиотский вопрос, ответ на который Тэхён прекрасно знает. Но это не та обычная злость, к которой Чонгук привык, её будто больше, она словно ярче, мощнее. Насыщеннее. Чонгуку от неё планомерно срывает тормоза. Он покорно дожидается, пока Тэхён разденет его и вновь приблизится к шее, а потом хватает за талию крепко, бросает на диван, подмяв под себя, и нависает сверху, кладя ладони на его колени и раздвигая его ноги в стороны.
Если Тэхён думает, что Чонгук будет с ним ласковым, то он ошибается. Чонгук натерпелся сполна. И он задолбался. Эта больная любовь, эти токсичные чувства превращают его в овоща. Эти раны на теле и на душе совсем не затягиваются. Он не хочет, чтобы Тэхён надеялся на то, что Чонгук трахнет его страстно и в медленном темпе, как обожал делать это раньше. У Чонгука не хватит на это терпения. И дело даже не в пятилетнем воздержании или порошке, который усиливает все эмоции. Дело в мести. Чонгук собирается отомстить самому себе.
Он ставит ладони около тэхёновых плеч, сгибает руки в локтях, неспешно наклоняясь вперёд, и приближается к его губам, прикрывая веки, но не целует. Лишь застывает в таком положении, вжимая Тэхёна своим весом в диван и хорошо ощущая, как тот под ним возбуждается, но не предпринимает никаких попыток дать ему то, чего он так сильно желает. Не так быстро. Эта месть будет сладкой. Чонгук касается его губ совсем невесомо, но сдаться не разрешает. Ни себе, ни Тэхёну. И последний всё понимает, поэтому еле заметно мотает головой, позволяя их губам соприкасаться в движении. Не поддаётся. Чонгуку нравится, что Тэхён принимает правила. У него изначально не было выбора.
— Только попробуй кончить быстро, — выдыхает в ответ Чонгук.
Чёрт.
Тэхён от этого хриплого голоса и властного, приказного тона готов спустить уже в следующую секунду.
Издеваться у Чонгука выходит на уровне Бога. Тэхён и так еле терпит, у него ноет каждая мышца в теле, бешено бьётся сердце, со страшной скоростью путаются мысли. Его выдержка трещит по швам. И он знает, что с Чонгуком происходит то же самое. Что тот, пропуская через себя весь этот ворох эмоций, готов лезть на стены, выть раненым зверем, выносить хоть самую дьявольскую в этом мире боль, лишь бы только не терять этот момент, в котором они по известной обоим причине забыли обо всём, что было до. Обо всём, через что прошли за эти пять лет.
Плевать, что это всего на одну ночь.
Плевать, что завтра утром всё станет, как прежде.
Тэхёну жизненно необходимо позволить им обоим забыться.
В комнате очень жарко. А может быть жарко самому Чонгуку. Тэхёново тяжёлое дыхание прямо в губы слишком оглушает в этой тишине; мурашки, которые бегут по его коже, стоит только прикоснуться тыльной стороной ладони к его щеке, передаются Чонгуку через телесный контакт. Тэхёна хочется схватить, прижать к себе и сдавить в руках до тошноты. Чтобы кричал, как обезумевший, вопил и плакал навзрыд от невозможности выбраться. А потом взахлёб умолял не отпускать. Никогда. Ни за что. Чонгук бы обязательно сжалился. Ему не привыкать втаптывать в грязь свою гордость.
Довольно. И с того, и с другого. Чонгук скользит рукой ниже, к тэхёновой шее, вплетает пальцы в его волосы, стягивая отросшие пряди в кулаках, а затем, наконец, накрывает его губы своими. И этот фейерверк чувств – Чонгук понятия не имеет, каким ещё словом можно описать то, что он ощущает в данный момент – ослепляет его своей яркостью, красочностью, обжигает изнутри, заставляя вспыхивать. Никогда в жизни он не испытывал подобного. Но Чонгук не теряется. Он целует напористо, с невыносимой для них обоих тягучестью, давит на Тэхёна сверху, душит своей тяжестью. От него такого не спрятаться и не сбежать – попросту негде и некуда. Чонгук дорвался и теперь вряд ли сможет быстро насытиться. Тэхёновы губы всегда сводили его с ума. Они и сейчас выбивают из его головы остатки разума, толкая на безрассудства. Он терзает их до боли, точно самый оголодавший по поцелуям человек на этой планете, но эта боль приятная, даже приторная. Чонгуку нравится доставлять её Тэхёну. И нравится чувствовать своей грудью, как тот задыхается.
—Я сейчас… — Тэхён резко отстраняется от него, задирая вверх подбородок, и тут же зажмуривается, ведь Чонгук не упускает возможности добраться до его шеи. — Я сейчас полную глупость скажу… — Чонгук слышит его голос будто сквозь толщу воды, продолжая зацеловывать каждый сантиметр его кожи. — Но в квартире нет ничего. Ни резинок, ни геля, — он приоткрывает рот, начиная громко хватать им воздух. Чонгук, грубо оттягивающий его за волосы и оставляющий на его коже засосы, какой-то совсем дикий, беспокойный. Вспыльчивый. Взрывающийся от каждого лишнего слова. — Я и предположить не мог, что когда-нибудь ты вновь захочешь отыметь меня на этом диване.
— Я не знаю, почему твоё обезболивающее на меня так влияет, — в перерывах между поцелуями, произносит Чонгук. Тэхён давит ему пятками на поясницу, вжимая в себя сильнее. Провоцирует. Понятия не имеет зачем, ведь Чонгук не отбитый, и не станет брать его насухую. Тэхён делает это бессознательно. — Но если я не трахну тебя в течение десяти минут, тебе придётся соскребать меня по всем стенам, — Чонгука выводит из себя эта его игра. Кое-кто точно нарывается. Он делает резкое движение бёдрами, прибивая Тэхёна к сиденью силой, и, проходясь губами по его челюстям, ощущает, как крепко тот их сжимает. — Включай мозг, Тэхён. Я себя не контролирую.
— В машине, — тот гладит его ладонями по спине в успокаивающем жесте, хотя сам ни разу не спокоен. — В бардачке лежит смазка.
— И какого чёрта ты всё ещё здесь? — мычит Чонгук, а сам его не отпускает, продолжая дотрагиваться до его щёк губами.
— Не хочу терять время, — шепчет Тэхён, опуская голову вниз и заглядывая Чонгуку в глаза. — Ключи в пальто. Машина на парковке.
Чонгук, зависая на пару секунд на его расширенных зрачках, забывает своё имя, местонахождение и предназначение. Весь его мир крутится вокруг этого человека, который не отрывает от него взгляд, дышит сорвано, шумно и беззвучно просит поторопиться.
Тэхён такой изумительный, когда балансирует на грани. Такой красивый. Чонгук не хочет отпускать его ни на мгновение. Кажется, отстранись от него, и вся жизнь разрушится. Чонгук выбирает ещё чуть-чуть побороться. Чтобы если и спасаться, то только чувствуя друг друга. Если и погибать, то только вместе. Вдвоём.
— Не дай бог ты будешь не готов, когда я вернусь.
Чонгуку не до сантиментов. Он слезает с Тэхёна быстро, скидывая с себя его руки и ноги, наспех накидывает на себя футболку, подобранную с пола, и бежевое пальто, в кармане которого действительно звенит связка ключей, и, запрыгивая в кроссовки, на ощупь найденные в неосвещённом коридоре, вихрем вылетает на лестничную площадку, стараясь не думать о своём стояке, который ему сдавливает узкими джинсами, об аритмии, о нехватке воздуха. И о том, чем там Тэхён, оставшись в квартире, окутанной полумраком, собирается заниматься.
На то, чтобы спуститься в лифте и едва не свихнуться за это время от переполняющих эмоций и очень громких мыслей, уходит меньше минуты. На то, чтобы найти взглядом машину, дойти до неё, осматриваясь по сторонам и прикрывая по пути топорщащуюся ширинку подолом пальто, и перерыть бардачок, выудив оттуда пачку презервативов и уже открытый лубрикант, – ровно три. Чонгук понимает, что Тэхёну четырёх минут ни на что толком не хватит, поэтому тянет время, как может, оставаясь сидеть в автомобиле и нервно дёргая коленкой. Ему нужно собраться. Взять волю в кулак. Иначе всё это ничем хорошим не закончится.
Весь салон пропитан ароматом тэхёновых духов. Чонгук ощущает его острее, чем обычно, впитывает чуть ли не своей кожей. Не может вдоволь надышаться его запахом. Он мечется от желания расстегнуть свои джинсы и начать дрочить прямо здесь, запачкав в итоге эту дорогую кожаную обивку, к желанию послать всё к чёрту и вернуться обратно. И это будто самый сложный выбор в его жизни. В прямом смысле слова – решающий. Чонгук растирает ладонями лицо, морщит лоб, потому что ему уже откровенно больно, и держится из самых последних сил, пытаясь унять свою нетерпеливость. Выходит, мягко говоря, не очень.
Чёрт бы тебя побрал, Тэхён.
Замучив себя самыми пошлыми фантазиями, которые только можно было представить, и отсчитав ещё пару минут, Чонгук соскакивает с места, торопливо захлопывая дверь машины, мчится внутрь дома, молясь на то, что Тэхёну хватило ума не снюхать ещё пару дорожек, и, вбежав в лифт, сильно давит на кнопку с номером нужного этажа.
Возбуждение становится таким сильным, что начинают дрожать губы и руки. Чонгука, врывающегося в квартиру и наскоро снимающего с себя по пути одежду, в прямом смысле слова трясёт от желания. Под этим грёбанным порошком он вообще ничего и никого не видит перед собой, лишь дверной проём ванной и стоящего в нём Тэхёна, по голым бёдрам которого стекают капли воды.
Нервы от этой картинки сдают окончательно.
— Я же тебя предупреждал, — цедит Чонгук, снимая с себя джинсы вместе с бельём и бросая их на пол.
— Чонгук, мне…
Тэхён не успевает закончить мысль, потому что Чонгук хватает его за запястье, вырывает из ванной в коридор и тащит за собой на кухню. Дверь, ведущая в комнату с широким удобным диваном, находится всего лишь в паре метров, однако Чонгук уже не в состоянии терпеть секунды, которые понадобятся на преодоление даже этого короткого расстояния.
— Помолчи.
Со стороны Тэхёна не наблюдается сопротивления. Он, обогнав Чонгука, сам забирается на стол, обвивает его шею руками и тянется своими искусанными губами к нему за поцелуем, но Чонгук категорически отказывается потакать его слабостям. Не сейчас, когда тот сидит перед ним полностью обнажённым, ещё и мокрым, и дышит так, будто уже приближается к оргазму. Чонгуку не до романтики. Он кладёт ладонь на тэхёнову грудь, давит ей, укладывая Тэхёна на спину и устраиваясь у него между ног, и только выдавливает на пальцы небольшое количество смазки, как тот приподнимается на локтях и начинает вновь тянуться к нему руками.
— Не выводи меня, — шипит Чонгук, соединяя его запястья вместе и туго сжимая их пальцами свободной руки.
Тэхён стискивает зубы от боли и зажмуривается. Потому что глаза не выдерживают таких цветастых наворотов, что на него накатывают. Потому что Чонгук, начавший растягивать его, всё равно относится к нему с аккуратностью. Будто, как бы ни хотел, а по-другому по отношению к нему не может.
Тэхёна размазывает по столу от этих неприятных давящих ощущений. Чонгук, раздвигающий пальцы внутри него, всё прекрасно видит, вот только темп и напор сбавлять не собирается. Его кроет ещё сильнее, когда он чувствует, как тесно в Тэхёне, слышит, как тот молчит, подчиняясь недавнему приказу, и видит, как тот мотает головой, будто ведёт с самим собой беседу в бреду. У него едва хватает терпения на то, чтобы, продолжая проникать в Тэхёна на всю фалангу, выдержать ещё какое-то время перед тем, как дождаться еле слышного и вымученного «этого достаточно».
Не так быстро.
Эта месть будет сладкой.
Чонгук отпускает тэхёновы запястья, позволяя ему дотянуться онемевшими ладонями до своих забитых чёрной краской рёбер, вынимает из него пальцы, подхватывая пачку презервативов, брошенную в спешке на стол, и, изо всех сил стараясь не отвлекаться на Тэхёна, который слишком настойчиво оглаживает его низ живота, безуспешно пытается разорвать упаковку.
— Я сейчас… — Тэхён резко отстраняется от него, задирая вверх подбородок, и тут же зажмуривается, ведь Чонгук не упускает возможности добраться до его шеи. — Я сейчас полную глупость скажу… — Чонгук слышит его голос будто сквозь толщу воды, продолжая зацеловывать каждый сантиметр его кожи. — Но в квартире нет ничего. Ни резинок, ни геля, — он приоткрывает рот, начиная громко хватать им воздух. Чонгук, грубо оттягивающий его за волосы и оставляющий на его коже засосы, какой-то совсем дикий, беспокойный. Вспыльчивый. Взрывающийся от каждого лишнего слова. — Я и предположить не мог, что когда-нибудь ты вновь захочешь отыметь меня на этом диване.
— Я не знаю, почему твоё обезболивающее на меня так влияет, — в перерывах между поцелуями, произносит Чонгук. Тэхён давит ему пятками на поясницу, вжимая в себя сильнее. Провоцирует. Понятия не имеет зачем, ведь Чонгук не отбитый, и не станет брать его насухую. Тэхён делает это бессознательно. — Но если я не трахну тебя в течение десяти минут, тебе придётся соскребать меня по всем стенам, — Чонгука выводит из себя эта его игра. Кое-кто точно нарывается. Он делает резкое движение бёдрами, прибивая Тэхёна к сиденью силой, и, проходясь губами по его челюстям, ощущает, как крепко тот их сжимает. — Включай мозг, Тэхён. Я себя не контролирую.
— В машине, — тот гладит его ладонями по спине в успокаивающем жесте, хотя сам ни разу не спокоен. — В бардачке лежит смазка.
— И какого чёрта ты всё ещё здесь? — мычит Чонгук, а сам его не отпускает, продолжая дотрагиваться до его щёк губами.
— Не хочу терять время, — шепчет Тэхён, опуская голову вниз и заглядывая Чонгуку в глаза. — Ключи в пальто. Машина на парковке.
Чонгук, зависая на пару секунд на его расширенных зрачках, забывает своё имя, местонахождение и предназначение. Весь его мир крутится вокруг этого человека, который не отрывает от него взгляд, дышит сорвано, шумно и беззвучно просит поторопиться.
Тэхён такой изумительный, когда балансирует на грани. Такой красивый. Чонгук не хочет отпускать его ни на мгновение. Кажется, отстранись от него, и вся жизнь разрушится. Чонгук выбирает ещё чуть-чуть побороться. Чтобы если и спасаться, то только чувствуя друг друга. Если и погибать, то только вместе. Вдвоём.
— Не дай бог ты будешь не готов, когда я вернусь.
Чонгуку не до сантиментов. Он слезает с Тэхёна быстро, скидывая с себя его руки и ноги, наспех накидывает на себя футболку, подобранную с пола, и бежевое пальто, в кармане которого действительно звенит связка ключей, и, запрыгивая в кроссовки, на ощупь найденные в неосвещённом коридоре, вихрем вылетает на лестничную площадку, стараясь не думать о своём стояке, который ему сдавливает узкими джинсами, об аритмии, о нехватке воздуха. И о том, чем там Тэхён, оставшись в квартире, окутанной полумраком, собирается заниматься.
На то, чтобы спуститься в лифте и едва не свихнуться за это время от переполняющих эмоций и очень громких мыслей, уходит меньше минуты. На то, чтобы найти взглядом машину, дойти до неё, осматриваясь по сторонам и прикрывая по пути топорщащуюся ширинку подолом пальто, и перерыть бардачок, выудив оттуда пачку презервативов и уже открытый лубрикант, – ровно три. Чонгук понимает, что Тэхёну четырёх минут ни на что толком не хватит, поэтому тянет время, как может, оставаясь сидеть в автомобиле и нервно дёргая коленкой. Ему нужно собраться. Взять волю в кулак. Иначе всё это ничем хорошим не закончится.
Весь салон пропитан ароматом тэхёновых духов. Чонгук ощущает его острее, чем обычно, впитывает чуть ли не своей кожей. Не может вдоволь надышаться его запахом. Он мечется от желания расстегнуть свои джинсы и начать дрочить прямо здесь, запачкав в итоге эту дорогую кожаную обивку, к желанию послать всё к чёрту и вернуться обратно. И это будто самый сложный выбор в его жизни. В прямом смысле слова – решающий. Чонгук растирает ладонями лицо, морщит лоб, потому что ему уже откровенно больно, и держится из самых последних сил, пытаясь унять свою нетерпеливость. Выходит, мягко говоря, не очень.
Чёрт бы тебя побрал, Тэхён.
Замучив себя самыми пошлыми фантазиями, которые только можно было представить, и отсчитав ещё пару минут, Чонгук соскакивает с места, торопливо захлопывая дверь машины, мчится внутрь дома, молясь на то, что Тэхёну хватило ума не снюхать ещё пару дорожек, и, вбежав в лифт, сильно давит на кнопку с номером нужного этажа.
Возбуждение становится таким сильным, что начинают дрожать губы и руки. Чонгука, врывающегося в квартиру и наскоро снимающего с себя по пути одежду, в прямом смысле слова трясёт от желания. Под этим грёбанным порошком он вообще ничего и никого не видит перед собой, лишь дверной проём ванной и стоящего в нём Тэхёна, по голым бёдрам которого стекают капли воды.
Нервы от этой картинки сдают окончательно.
— Я же тебя предупреждал, — цедит Чонгук, снимая с себя джинсы вместе с бельём и бросая их на пол.
— Чонгук, мне…
Тэхён не успевает закончить мысль, потому что Чонгук хватает его за запястье, вырывает из ванной в коридор и тащит за собой на кухню. Дверь, ведущая в комнату с широким удобным диваном, находится всего лишь в паре метров, однако Чонгук уже не в состоянии терпеть секунды, которые понадобятся на преодоление даже этого короткого расстояния.
— Помолчи.
Со стороны Тэхёна не наблюдается сопротивления. Он, обогнав Чонгука, сам забирается на стол, обвивает его шею руками и тянется своими искусанными губами к нему за поцелуем, но Чонгук категорически отказывается потакать его слабостям. Не сейчас, когда тот сидит перед ним полностью обнажённым, ещё и мокрым, и дышит так, будто уже приближается к оргазму. Чонгуку не до романтики. Он кладёт ладонь на тэхёнову грудь, давит ей, укладывая Тэхёна на спину и устраиваясь у него между ног, и только выдавливает на пальцы небольшое количество смазки, как тот приподнимается на локтях и начинает вновь тянуться к нему руками.
— Не выводи меня, — шипит Чонгук, соединяя его запястья вместе и туго сжимая их пальцами свободной руки.
Тэхён стискивает зубы от боли и зажмуривается. Потому что глаза не выдерживают таких цветастых наворотов, что на него накатывают. Потому что Чонгук, начавший растягивать его, всё равно относится к нему с аккуратностью. Будто, как бы ни хотел, а по-другому по отношению к нему не может.
Тэхёна размазывает по столу от этих неприятных давящих ощущений. Чонгук, раздвигающий пальцы внутри него, всё прекрасно видит, вот только темп и напор сбавлять не собирается. Его кроет ещё сильнее, когда он чувствует, как тесно в Тэхёне, слышит, как тот молчит, подчиняясь недавнему приказу, и видит, как тот мотает головой, будто ведёт с самим собой беседу в бреду. У него едва хватает терпения на то, чтобы, продолжая проникать в Тэхёна на всю фалангу, выдержать ещё какое-то время перед тем, как дождаться еле слышного и вымученного «этого достаточно».
Не так быстро.
Эта месть будет сладкой.
Чонгук отпускает тэхёновы запястья, позволяя ему дотянуться онемевшими ладонями до своих забитых чёрной краской рёбер, вынимает из него пальцы, подхватывая пачку презервативов, брошенную в спешке на стол, и, изо всех сил стараясь не отвлекаться на Тэхёна, который слишком настойчиво оглаживает его низ живота, безуспешно пытается разорвать упаковку.
— Ты правда хочешь взять меня на этом столе? — ухмыляется Тэхён, облизывая губы. И, замечая, как Чонгук всё-таки достаёт резинку и раскатывает её по члену, притягивает его к себе, заставляя наклониться.
— А ты против?
С этими расширенными зрачками он выглядит совсем свихнувшимся.
— Мне плевать, где… — начинает он и тут же напрягается всем телом, чувствуя, как Чонгук проталкивает в него головку. — Подожди…
— Я просил тебя с меня слезть, — входя до упора, Чонгук практически ложится сверху и хрипит ему прямо в ухо: — Ты сказал мне: «Заткнись», — нарочно выделяет последнее слово.
— Чонгук, — неразборчиво мычит Тэхён, понимая, что эти нерасторопные чувственные рывки, которые делает сейчас тот, – это только начало. Чонгук не остановится, пока не убедится в том, что заставил его, Тэхёна, метаться в агонии и держаться, еле оставаясь в сознании. — Прости меня…
— Заткнись.
Тэхён усмехается. Ему всегда срывало крышу от такого Чонгука, движущегося экспансивно и вспыльчиво, заставляющего непроизвольно вскрикивать, даже не стонать. Сейчас – не исключение. Тот вжимает его в стол всем своим весом, трахает безбожно грубо, с наслаждением глотая каждый его вздох, и всё это, все эти чувства и эмоции, эти лавины ощущений в близости с ним ещё в миллиарды раз объёмнее, красочнее.
Тэхён уже занимался сексом под кайфом. С Сокджином. Но Сокджин даже на миллиметр не смог приблизить его к такому состоянию. У него никогда бы и не получилось так безоговорочно подчинить себе, как это делает Чонгук, и разодрать в клочья всего за одну минуту. Довести до эпических стонов, до содрогающихся мышц. До полоумия.
Сокджин может найти и достать самый чистый порошок на этой планете.
Но ни один наркотик не вставит Тэхёна так, как Чонгук.
Неописуемо ярко. Тэхён обнимает Чонгука ещё крепче, кричит ещё громче. Просит большего, не во власти насытиться его телом. Он знает, что Чонгук на пике своей выносливости, что под кайфом он способен толкаться мощнее, жёстче. Дольше. И что потом его отпустит, и станет горько и плохо, что он почувствует себя израненным и обглоданным до костей. Но Тэхён никуда не уйдёт, он останется рядом.
Потому что он тоже хочет побывать на его месте.
Тэхён даст ему ещё одну дозу и трахнет его сам до таких же криков и мольб.
Так же вспыльчиво, так же безбожно грубо. Так же долго.
Эта сладкая месть работает в обе стороны.
— Только не замедляйся, — просит Тэхён. У него абсолютно отсутствующий, рассредоточенный взгляд. — У нас не так много времени осталось.
До момента, пока действие не закончится.
— Тебе рот ладонью заткнуть? — раздражённо отзывается Чонгук.
Ему душно. Завтра вряд ли удастся вспомнить, сколько раз они морально ломали друг друга за эту ночь. Тэхён то узкий, то громкий – Чонгук теряется и не может точно определить, какое слово его характеризует в определённый момент. Он изучающе смотрит, боясь упустить что-то важное, разглядывает, будто никогда не видел до этого, упивается зрелищем. Не может перестать молиться на его красоту. Чонгуку не нужно даже двигаться: он несдержанно стонет от одних только тэхёновых криков.
Ему на ухо умоляющее «ещё, Чонгук», грубое «сильнее, Чонгук», добивающее «ты такой красивый, Чонгук». Ему щиплет плотно зажмуренные глаза, жжёт кожу на лопатках от вонзающихся ногтей, ломит поясницу с непривычки. Тэхён не станет осторожничать в следующий заход, будет с ним слишком резок и страстен – искромсает вдоль и поперёк, перетрёт в песок. Чонгуку уже больно. У него уже нет никаких сил. Но он толкается короткими рывками всё глубже, глубже и глубже. Чтобы Тэхён ещё больше выгибался, ещё больше царапался, больше задыхался. Чонгук соврёт, если скажет, что Тэхён своей отдачей не собирает его по кускам и не воскрешает, готового на любые подвиги. Чонгук хочет быть для Тэхёна самым красивым и сильным.
Он хочет быть тем, с кем Тэхёну всегда будет так же хорошо, как сейчас.
— Не доверяешь мне? — выстанывает Тэхён, ныряя пальцами в его волосы.
— Смотря о чём речь, — на выдохе произносит Чонгук.
Возможно, дело действительно в сильном недотрахе, умноженном в десятки раз действием наркотика, возможно, любовь и правда постепенно перерастает в ненависть, но Чонгук чувствует такую злость, раздражительность, что готов затрахать Тэхёна на этом столе до смерти. Ему доставляет удовольствие смотреть, как тот скулит и хнычет, как уже не может держать себя в руках и то и дело тянется к своему члену, который Чонгук, нависнув сверху, зажимает между ними, и по которому специально проходится животом. Чонгук отрывается по полной программе.
— О том, что ты никогда не запаривался о контрацепции.
— Ты успеваешь думать об этом? — он входит в Тэхёна чересчур резко, на всю длину, и Тэхён морщит лоб, хватая его лицо в ладони и затыкая его поцелуем.
Чонгуку не нравится. Не нравится то, как Тэхён кусает его нижнюю губу, а потом проходится по ней языком, как собственнически обнимает его всеми конечностями. Он не должен. Ему никто не разрешал. Это пробуждает в Чонгуке ещё большую ярость, заставляет его буквально слетать с катушек и начинать прибивать Тэхёна к столу в совершенно бешеном темпе. Наплевав на то, что затекли руки, что болят от грубых соприкосновений бёдра и жжёт от трения кожу. На то, что и у Тэхёна наверняка зверски ноет спина и лопатки до красноты натёрты деревянной столешницей. Чонгуку всё равно. Он хочет выбить из них обоих эту дурь. И в прямом, и в переносном смысле слова.
Тэхён разрывает поцелуй и шипит Чонгуку в губы, когда тот подсовывает ему под поясницу руку и меняет амплитуду движений. Всё чересчур. Тэхёну слишком. Он уже не хочет ни о чём думать – ни о том, что Чонгук боится от него заразиться, ни о том, что тот никогда не срывал на нём такую животную страсть, что никогда не толкался в него так небрежно, размашисто. Тэхён мечтает только о том, чтобы кончить.
Надежды на то, что Чонгук будет двигать бёдрами дольше обычного, чуть ли до тех пор, пока совсем не обессилит, разбиваются о тэхёновы же выкрики и разлетаются по всей комнате. У Чонгука пять лет никого не было в постели. Тэхён все эти годы сравнивал с матрасом Сокджина, что вообще не считается. Удивительно, что они оба не спустили ещё в тот момент, когда целовались, лёжа на диване. Их сдерживает только действие наркотика. Оно же и разрывает на части.
Чонгук на мгновение забывается, чувствуя, что больше не может, встаёт с Тэхёна, крепко обхватив пальцами его внутреннюю часть бёдер, и стремительно наращивает в нём темп, делая последние рывки из ряда вон грубыми. Тэхён получает то, что так сильно хотел. С внутренним рёвом и стонами, с потерей реальности. С маленькой смертью где-то за пределами сознания и возвращением к жизни с болью в каждой клетке своего тела. Он уже и забыл, каково это – морально умирать от оргазма, до которого довёл любимый человек. Это больше, чем освобождение. Хуже, чем сумасшествие. Лучше бы Тэхён не понимал, насколько сильно он болен. Чонгук спасает его, он всегда спасал. Не раздумывая. Только в этот раз Тэхёну перед ним не искупиться. Не то чтобы это бессмысленно. Это, скорее, рискованно.
Чонгуку нечем дышать. У него кружится голова – настолько ярко и громко они оба закончили. Вряд ли ему удастся выудить из своей памяти, когда он ощущал себя таким удовлетворённым в последний раз. Прошла, кажется, целая вечность. Ноги становятся совсем ватными, руки заметно трясутся, и Чонгук, успев выйти из задыхающегося на столе Тэхёна, падает на колени и ладони и сникает головой, плотно прикрывая веки. Что это, чёрт возьми, было? Сердце норовит остановиться. Чонгук не помнит последние двадцать секунд, его мозг будто бы в один момент расплавился, превратился в месиво. Он никогда не был таким жестоким, ему никогда не хотелось делать Тэхёну так больно. Это наслаждение, с которым он мучил его, этот кайф, который он испытывал не от наркотика, теперь дико пугает. Чонгуку хотелось целовать его дольше, трахать его глубже, измываться над ним больше. Но это была не месть, он спутал её с желанием сделать воспоминание красочнее. Чтобы не суметь прогнать его из своей головы, даже если придётся пережить очередной нервный срыв и вновь потерять память и смысл жить дальше. И он сохранил его. Зататуировал на большом мозге образ расплывающегося в блаженной ухмылке Тэхёна, его зажмуренные глаза, выступающие над кожей от напряжения вены, истерзанные онемевшие губы. Тэхён был таким потрясающим под ним, таким отзывчивым… Чонгук опирается ладонями о кафельную плитку, дышит шумно и, прокручивая в памяти каждую миллисекунду, в которой Тэхён был в его руках, по-настоящему улыбается. Ему было нестерпимо хорошо с Тэхёном. Космически. Он видел небо, ощущал вселенную. Чувствовал, что летает. А потом упал и разбился о холодный пол кухни. — Мне нужно покурить, — слышится голос Тэхёна. Он поднимается на локти, неряшливо оттирая с живота сперму салфеткой, которая уже запылилась от времени, слезает со стола и, бегло взглянув на Чонгука, направляется к окну. — Это пройдёт, — говорит как бы невзначай, останавливаясь в паре шагов от него и беря в руки пачку сигарет, лежащую на подоконнике. — Мир теперь кажется чёрно-белым, верно? — Ничего нового, — сухо бросает Чонгук, вставая на ноги, и поднимает на него взгляд. — Да, — взаимно всматривается в него Тэхён, медленно поднося сигарету к губам. — Ничего нового. Как же Чонгук задолбался ощущать этот скрежет внутри. Он ведь любит Тэхёна, он так сильно его любит… Несмотря на то, что тот сломал его жизнь, несмотря на то, что продолжает добавлять к ещё толком незажившим ранам новые. Чонгук, наверное, самый глупый человек на этой планете. Самый сильный из-за своей боли и самый слабый из-за своей любви. Это Тэхён превратил его в такого. Чонгук догадывается, что до утра ещё уйма времени. Они могут разойтись сейчас по домам и уже через несколько часов проснуться с теми, для кого являются целым миром, но они не сделают этого. Потому что оба свихнулись из-за своих чувств. Потому что для того, чтобы сдаться и показать друг другу, чего они на самом деле желают, им ничего не осталось, кроме как словить приход. Как они докатились до этого? У Чонгука нет ответов. Он разрывает зрительный контакт, устало моргая, отворачивается, начиная пятиться назад, и намеревается уйти, но Тэхён его останавливает. — Куда ты? — В душ. Рука с горящей зажигалкой, которую Тэхён держал около сигареты, зажатой между зубов, плавно опускается вниз. Тэхён смотрит на Чонгука непонимающе. — Хочешь смыть с себя всё, что произошло? — как-то слишком тихо произносит он. Чонгук слышит в его тоне обиду, но жалости не поддаётся. — Нет, — коротко отвечает он, смотря ему в глаза с серьёзностью. — Ты ведь собираешься трахнуть меня, — добавляет утвердительно. — Собираюсь, — уверенно. — Я в душ, — повторяет Чонгук с интонацией, мол, что ты тогда идиотские вопросы задаёшь? У Тэхёна на лице появляется еле заметная улыбка. Забыть эту ночь и правда будет сложно.
* * * * *
Татуировок на Чонгуке намного больше, чем Тэхён, глядя на него одетого, себе представлял: у того забита вся верхняя часть тела, включая шею и часть бёдер. Возможно, дело во влиянии Юнги, который всегда считал смысл каждой своей татуировки отдельной философией.
Возможно, Чонгук просто изменился и поменял стиль. Тэхён понятия не имеет, к чему стоит склоняться. Сидя на диване и измельчая порошок сразу на двоих, он не может перестать думать о том, что Чонгук позволял Юнги водить иглой по своей коже специально. Боли ради. Чонгук всегда говорил, что моральную боль нельзя заглушить ничем, кроме физической. И всегда доводил себя и свой организм, когда хотел, чтобы переживания отступили. Однако сейчас Тэхёну очень хочется верить, что его татуировки – это не следствие избавления от страданий, что у Чонгука были другие, более адекватные мотивы навсегда «закрасить» своё тело. Только ни одно нормальное оправдание в голову как назло не лезет. Чонгук появляется в дверном проёме ровно в тот момент, когда Тэхён, снюхав две свои дорожки, запрокидывает назад голову и начинает растирать указательным пальцем нос. Смотрится отвратительно. Почему его действия такие отлаженные? Как давно он сидит на этой дряни? Как часто губит себя новой дозой? Чонгук никогда не интересовался запрещёнными психоактивными веществами, но часто слышал от сестры, что этот наркотик вызывает страшную зависимость, и по большей части не физическую. Вряд ли Тэхён когда-нибудь сможет соскочить без необратимых последствий для своей психики. Чонгуку его искренне жаль. Себя, как ни странно, – нисколько. Он всё ещё наивно думает, что от одного раза ничего не случится, а на второй будет попросту не найти денег. И, конечно же, глубоко ошибается.
— Я принесу виски, — Тэхён резко поднимается на ноги и, мотнув головой, направляется к Чонгуку, который загораживает ему проход.
— На тебя взять?
— Виски? — морщит лоб Чонгук.
— Я чувствую тревогу, когда принимаю, — Тэхён нервно дёргает плечом, да и вообще выглядит беспокойным. Чонгук этого в первый раз не заметил. — Поэтому пью. Чтобы успокоиться. — Ясно, — губами произносит Чонгук, не отрывая от него взгляд.
Что ты сделал с собой? Чонгука захлёстывает тоской по прежнему Тэхёну. Который носил очки, пальто и длинные шарфы, который пил ночами крепкий кофе, потому что боялся, что сон прогонит его вдохновение. Который, несмотря на то, что иногда им приходилось делить одну порцию еды на двоих и экономить на свете, воде, отоплении, всё равно каждый день улыбался и со счастливыми глазами повторял «я люблю тебя». — Не смотри на меня так, — вырывает его из воспоминаний Тэхён. — Это распространённая побочка.
— Может быть, хотя бы из-за этого стоит завязать? — пробует вразумить его Чонгук.
— Меня всё устраивает, — кто бы сомневался. — Дай пройти.
Вот и поговорили. Чонгук делает шаг в сторону, пропуская его на кухню, подходит к дивану, на столе перед которым уже лежат две аккуратные белые полоски порошка, и сразу же наклоняется к ним, взяв со столешницы свёрнутую купюру. Подъём сил вновь наступает за считанные секунды; желание карабкаться по стенам, двигаться, чего-то хотеть становится невыносимыми. Чонгук прикрывает глаза, укладываясь на диван лицом вниз, на живот, утыкается носом в обивку и часто дышит грудью, вытянув руки вперёд. Всё стало ещё ярче, ещё ошеломительнее. Чонгук зря пытается сопротивляться этой нахлынувшей энергии. Его от неё точно разорвёт.
Тэхён – тоже. Он возвращается в комнату, выпивая по пути прямо из горла и держа в свободной руке смазку с презервативами, опускает взгляд на изумительное чонгуково тело, распластавшееся на диване задницей кверху – чёрт возьми, как же ему всё-таки идут эти татуировки – и останавливается прямо над ним, делая последний глоток и отставляя бутылку на стол. Возбуждение опять накатывает слишком быстро. Тэхёну хочется надавить большими пальцами на эти ярко выраженные ямочки на пояснице, чтобы Чонгук вскрикнул от боли и взвыл, принявшись умолять быть чуть-чуть понежнее. Ему хочется оставить поцелуй на каждой выступающей над кожей косточке, каждой вене, каждом до последнего рисунке. Но вместо этого он садится на его твёрдые бёдра, кладёт на его копчик ладонь и начинает медленно вести ей вверх по позвоночнику. А потом вплетает свои длинные пальцы в его волосы, дёргает его на себя за пряди, неторопливо склоняясь над ним, и приближается губами к его уху. Терпи, как бы намекает Чонгуку Тэхён, у тебя нет выбора. У меня тоже не было. И Чонгук терпит. Сжимает челюсти, скребётся ногтями о сиденье, дышит часто и громко, ощущая, как тот льнёт к его спине своей грудью и упирается своим членом в его поясницу, но терпит. Чонгук знал, что так будет. И не ждал, что Тэхён вдруг станет с ним ласковым. После предыдущего их раза было глупо на это надеяться. Он послушно наклоняет шею в сторону, позволяя Тэхёну вдоволь надышаться им, и, слыша запах алкоголя, чувствуя его горячее дыхание кожей, окончательно расслабляется. Сдаётся. И почему-то именно сейчас, не видя Тэхёна, но осязая его всем своим телом, Чонгуку до одури сильно хочется поцеловать его. Но Тэхён целует первым. Выскальзывает рукой из его волос, ведёт ладонью по шее снизу-вверх, приподнимая его голову за подбородок, и ловит его губы своими, целуя медлительно, долго. Чонгуку жутко неудобно: у него ноет от прогиба поясница, у него затекла шея, а локти, на которые он опирается, жжёт от соприкосновения с грубой тканью. Однако он не зацикливается. Всё, о чём ему сейчас хочется думать, – это Тэхён, который в этот миг рядом, который слышит мысли и исполняет желания без лишних слов. Который даёт передышку, позволяя опустить голову вниз, а сам, пересев повыше, на поясницу, целует в висок, в щёку, за ухом, спускается ладонями по его рукам очень неторопливо, по сантиметру в секунду и, добравшись, наконец, до конца, крепко сцепляет их пальцы в замок. Чонгуку дурно от этих прелюдий. Если Тэхён хочет насадить его на член и сорвать на нём всю свою боль, то ради бога. Чонгук не будет сопротивляться. Только не надо перед этим доказывать, что происходящее между ними сейчас – это не просто секс, а что-то большее.
Для Тэхёна всё точно не так. Это Чонгук готов ползать перед ним на коленях, крича о своих чувствах. Чонгук готов всё простить, если услышит «я тебя тоже». Не наоборот. Тэхёну нужен только физический контакт. Так какого чёрта он тогда вытворяет? Тэхён бы с Чонгуком поспорил. Как же он пьянеет, когда касается чонгуковой кожи губами, когда трогает его везде, где только может, и сжимает его в своих руках что есть сил. Это непередаваемо. У Тэхёна никогда и ни с кем такого не было. И не будет. Он одержим этим чувством обладания, и это вовсе не следствие действия наркотика. Тэхён Чонгука тоже. Просто сказать ему об этом не может. Поэтому всей душой надеется, что тот всё поймёт и не станет спрашивать. Разве стал бы человек, которому всё равно, тратить время на все эти глупости – поцелуи, держания за руки, тесные объятья со спины? Он бы вставил член, довёл себя до разрядки и бросил на диване скулить. Тэхён знает, потому что все, кто под ним стонал, оставались брошенными. И сколько бы его не спрашивали, в чём дело, почему он так зол и недоволен, ведь секс был прекрасным, он ничего не говорил в ответ.
Думал про себя: «Ты не он». Но не говорил. Никого это не касалось. Даже Сокджина.
А Чонгук под ним такой чуткий, отзывчивый. Тэхён понимает, что дело по большей части в кайфе, который тот словил, но не перестаёт верить в то, что Чонгук тоже изголодался по его ласкам. Тэхён, если бы только мог, продолжал делиться нежностью до бесконечности, до утра и до следующей ночи, пока они оба не отключились бы без сил. Но у них совершенно нет времени. Уже через пару часов Тэхён должен появиться в кабинете Чимина, а затем бегать весь день по важным встречам, распивая изысканный алкоголь в ресторанах и улыбаясь людям, которых ненавидит, но с которыми вынужден сотрудничать ради прибыли. А у Чонгука смена: он должен мыть полы в уродской тёмно-синей форме и оттирать грязь в туалетах. Они живут в совершенно разных мирах. Но даже в этих мирах совершенно одинаково любят друг друга.
— Повернёшься ко мне? — шепчет на ухо Тэхён, зарываясь носом в его волосы.
— А ты хочешь?
— Хочу.
Чонгук не обязан. Ему вообще, по сути, должно быть плевать на желания Тэхёна. Вот только у него всё ещё нет гордости. Он скидывает с себя его руки, приподнимается на локтях, намекая Тэхёну на то, чтобы тот выпустил его из своей железной хватки, а затем переваливается на спину, подпуская Тэхёна ближе, и тянет руку к его щеке, заглядывая ему в глаза. До Чонгука доходит, что необходимо жить моментом. С восходом солнца всё вновь разрушится и вернётся вся боль, но сейчас ни для одного из них это не должно иметь значения. Ведь в тэхёновых зрачках отражается только он, Чонгук. И ничего больше. В эту самую секунду весь мир Тэхёна сосредоточен лишь на одном человеке. Это работает и в обратную сторону. Каждый из них видит во взгляде напротив искреннюю взаимность. Им не стоит отвлекаться на мысли о том, как же после этой ночи они будут жить дальше.
Тэхён тянется за смазкой, стоящей на столе, предусмотрительно затыкает Чонгука поцелуем, чтобы не видеть эмоции на его лице, и начинает готовить его совсем нетерпеливо, стараясь не обращать внимания на то, что Чонгук отпихивает его от себя за плечи, мечется под ним и вообще ведёт себя как-то чересчур активно. Тэхён списывает это на чонгукову сильную жажду почувствовать его, Тэхёна, в себе. Чонгуку на самом деле больно. Он старается, он правда старается расслабиться и вынести эти минуты более-менее спокойно, но у него никак не выходит. Лишь тэхёновы губы его немного отвлекают: Чонгук пытается сосредоточиться только на поцелуе. Тэхён всегда растягивал его с тонкостью, никогда не торопился и делал всё по уму, но в прежнее время у них был регулярный секс. Теперь регулярный секс, если его можно таким назвать, только у Тэхёна. А Чонгук так давно никого к себе не подпускал, что сейчас, ощущая в себе уже два пальца, готов начать умолять Тэхёна остановиться. Готов, но не может. Потому что слишком безумен, чтобы отказаться от ночи с Тэхёном из-за какой-то там боли, с которой за эти пять лет практически породнился. Что-то не так. Но Тэхён не понимает, что именно. Чонгук целует его как-то нервно, отчаянно, впивается в кожу на руках больно и дышит тяжело, встревоженно. Наверное, он слишком сильно хочет и не может больше ждать. И, наверное, этих почти десяти минут ему было достаточно, чтобы подготовиться. Тэхён разрывает поцелуй, со странным чувством взглянув на Чонгука, оставшегося лежать с закрытыми глазами, раскрывает презерватив с мыслями о том, что чонгуковы опасения за своё здоровье не беспочвенны, – Тэхён связями на одну ночь не брезговал – и, надев резинку, пристраивается у Чонгука между ног. У Чонгука, у которого на лице отражается весь спектр отрицательных эмоций, стоит только начать в него входить, у которого начинают дрожать губы и заметно вздымается грудь.
Что-то не так. Тэхён не понимает, что именно, но тоже чувствует боль. В Чонгуке слишком тесно, и это не та теснота из-за которой тебе крышесносно и выбивает воздух из лёгких. Тэхёну сдавливает член, и это просто невыносимо. Возможно, не будь они оба под дозой, которая значительно притупляет боль, они не лежали бы сейчас так относительно спокойно и не терпели бы всё молча. Но Чонгук по-прежнему хочет Тэхёна, даже если поначалу будет казаться, что он в аду. А Тэхён по-прежнему желает заставить Чонгука извиваться под собой. Они одержимые. Оба. Самые настоящие психи. Что их, чокнутых, может остановить? Тэхён смотрит на Чонгука, который стискивает зубы, зажмурившись, проклинает самого себя за то, что вообще это начал, и очень боится продолжать, но всё равно решает толкнуться до упора. Чтобы сразу остановиться и спросить, в чём проблема.
— Тэхён… — у Чонгука дрожит голос. Тэхён наклоняется к нему, оставляет лёгкий поцелуй на щеке и, заметив, что тот немного успокаивается, пытается двигаться в нём, но ничего не выходит. Чонгук зажимается, не даётся. Он вёл себя так только однажды. Когда…
— Подожди, — быстро выпаливает Чонгук. — Дай привыкнуть.
— Чонгук, — виновато зовёт его Тэхён, проводя большим пальцем по веку: призывает открыть глаза.
— У тебя никого…
— Да, — тот часто хлопает ресницами, но на Тэхёна не смотрит. — Никого, кроме тебя.
Чёрт бы тебя побрал, Чонгук.
— Почему ты не сказал? — шепчет Тэхён и старается вообще не шевелиться.
— Что-то изменилось бы? — у Чонгука выравнивается дыхание, и он наконец-то осмеливается посмотреть Тэхёну в глаза.
— Я был бы осторожнее, — еле слышно говорит Тэхён. Чонгук ему не верит.
— Ты никогда не был нежен со мной. Это была моя прерогатива, — беззлобно, но немного разочарованно произносит Чонгук. — Я не умел быть жестоким с тобой. Вот так я любил тебя, Тэхён, — он опускает взгляд на его губы, зависает на них на какое-то время, а потом вновь ловит с ним зрительный контакт. — Даже к дыханию твоему по ночам прислушивался. Волновался из-за того, что тебе приснится кошмар, и ты испугаешься.
— Чонгук…
— Поэтому, — строго прерывает тот. Он очень устал, по нему это видно, но Тэхён не может отпустить его сейчас. Они оба тотчас опустеют и задохнутся.
— Если ты хочешь, как и тогда, трахнуть меня грубо, то самое время послать мою просьбу к чёрту и начать двигаться.
Тэхёна ошпаривает его словами. Чонгук действительно ни разу не сделал ему больно. Он пылинки с него сдувал, на цыпочках вокруг него ходил. К дыханию по ночам прислушивался. Чонгук не боялся ни смерти, ни мук, ни страданий. Он боялся ранить Тэхёна. А Тэхён по натуре своей резкий, безжалостный, дерзкий. Он так воспитан. Но это не значит, что он не умеет любить. Умеет, и ещё как, просто по-своему. Особенно. Тэхён, может быть, и не фанат нежности и сентиментальности, но он всегда отдавал себя Чонгуку без остатка.
— Прости меня, — хрипит Тэхён и падает лбом на его плечо. Сердца у обоих от такого напряжения вот-вот остановятся. Чонгук лежит с открытыми глазами, вглядываясь в потолок, слушает тишину и понимает, что Тэхён будет смиренно ждать до тех пор, пока он, Чонгук, не заикнётся о том, что уже можно. Им обоим сейчас крайне тяжело: по их крови разливается чистое удовольствие, они возбуждены до предела и нуждаются в выбросе энергии. Чонгук постепенно привыкает к Тэхёну внутри себя, все тянущие ощущения сходят на «нет»; он подцепляет пальцами тэхёнов подбородок, смотрит на него из-под опущенных ресниц и, притянув его к себе, останавливается в сантиметре от его губ.
Чонгук ведь так любит издеваться. Любит чувствовать, как у Тэхёна от нетерпения подрагивают ресницы, как он сжимается весь, готовый взорваться и запачкать кровью стены. И как сам впивается в губы, целуя совершенно несдержанно, одичало. Чонгуку в этой новой ярчайшей волне эмоций хватает сил лишь на одно короткое «Давай, Тэхён». И Тэхён повинуется. Не разрывая поцелуй, не убирая ладонь с его лица, начинает двигаться в нём изощрённо медленно, стонет ему прямо в губы изнеженно. И сам же закипает от каждого своего толчка. Чонгук такой уязвимый, такой невообразимо чувствительный. Обнимает всё крепче, тянет на себя. Взывает взять глубже. У Тэхёна много сил, он запросто может ускориться и позволить Чонгуку вдоволь прокричаться. Но не хочет. Чонгук заслуживает всех тех чувств, которые сам всегда дарил. Поэтому Тэхён, вопреки всем своим убеждениям, берёт его лениво, страстно, отдаёт ему всё, что недодал за прошедшие годы. Занимается с ним любовью. И Чонгук позволяет оставлять на себе новые шрамы, открывается перед ним безо всяких вопросов, но, даже осознавая, каким беззащитным в таком состоянии становится, всё равно улыбается. Потому что ещё никогда в жизни ему не было так катастрофически хорошо, как сейчас.
Кажется, остановись Тэхён, и Чонгук сам начнёт насаживаться на его член. По его лицу расплывается вселенское наслаждение – Тэхён впервые видит его таким. У него приоткрыты губы, раскрасневшиеся от долгих поцелуев, он еле заметно закатывает глаза на каждый длинный тэхёнов рывок. Он словно не здесь, а в какой-то другой, параллельной вселенной, где на нём не срывают переживания, где его не ровняют с сиденьем дивана из-за каких-то личных проблем. Всё, что делает сейчас Тэхён, посвящено Чонгуку. Всё для Чонгука и ради Чонгука. О себе Тэхён не думает абсолютно. И ему от всего сердца жаль, что он столько лет был с Чонгуком эгоистом, что в постели чаще всего думал о себе в первую очередь. Тэхён бы вернул Чонгуку каждую ночь и переиграл её. Если бы Чонгук только позволил. Он бы отдал всю свою любовь, которой всегда в нём было до краёв. Если бы Чонгук только снова доверился ему. Сумасшедший пульс долбит Тэхёну по вискам, грудную клетку будто перетягивает жгутами. Он вбивается в Чонгука чувственно, трётся своим носом о его, не понимая, почему раньше так не делал, ловит губами каждый его стон. Чонгук так сладко стонет… Тэхён слушал бы это вечно. Он давно сбился со счёту и не знает, который сейчас час, сколько минут они уже вот так, в объятьях друг друга погибают. И если бы только кто-то знал, как Тэхёну не хочется думать о том, что Чонгук лёг под него только из-за наркотика. Что он не пошёл бы на такое, не будь искусственно возбуждён и не поёрзай Тэхён у него задницей на члене. Он выцеловывает его щёки и шею, задерживается на каких-то местах, кусая его и оставляя следы и засосы, а про себя, точно обезумевший, повторяет, что Чонгук тоже его хотел, что тоже не смог устоять. Что он тоже его любит. Ведь если дело действительно в порошке, то между ними ничего не изменится.
— Что ты делаешь? — выдыхает Чонгук и, кладя горячие ладони на тэхёнову грудь, впивается ногтями в кожу. — В чём проблема? — мычит тот, не останавливаясь. — Прекрати притворяться и трахни меня, как следует, — равнодушно заявляет Чонгук. Прикидываясь, что равнодушно. — Как делал это всегда. Как ты любишь это делать.
— Я не хочу как всегда.
— Да плевать я хотел, — в открытую лжёт Чонгук. — Дай мне уже кончить.
У Тэхёна, потерянного в собственных же чувствах, ложь распознать не выходит. Обида накрывает его моментально; движения становятся ритмичными, иступленными, звуки соприкосновения их тел – максимально громкими. Чонгук хочет как следует? Тэхён исполнит его желание. Он не сбрасывает темп, когда Чонгук закусывает губу, явно не выдерживая такого напора, а наоборот, ускоряется, чуть отстраняясь от него и обхватывая ладонью его член. Потому что Тэхён и правда любит это делать. Любит смотреть, как Чонгука накрывает оргазмом, как он сгибает пальцы на руках до нездорового хруста и безбожно дрожит всем телом, постепенно расслабляясь. Любит заламывать ему руки, делать последние толчки с присущей ему грубостью, выкрикивать что-то совершенно непристойное, кончая, а потом падать рядом на спину и зажмуриваться из-за плывущего перед глазами пространства. Тэхён обожает всё это. Просто сегодня он хотел показать, что многое понял и больше не хочет быть эгоистом. Но раз Чонгуку угодно «как делал это всегда», то кто Тэхён такой, чтобы ему отказать?
Он никогда не расскажет Тэхёну о своей уверенности в том, что случившееся между ними этой ночью уже никогда не повторится. Ведь испытать такие чувства вновь попросту невозможно. И если завтра ему будет суждено умереть, он умрёт с улыбкой на лице, потому что теперь знает точно: какими бы ни были причины ухода Тэхёна, они стопроцентно не были связаны с его влюблённостью в другого человека. Нет никакой влюблённости. Тот сегодня доказал это дважды.
Либо Чонгуку спутала мысли дурь.
Чонгук сегодня признался Тэхёну в любви. Прямым текстом. Ещё перед тем, как тот достал порошок.
А Тэхён ничего не ответил, даже не подал виду. Нужна ли ему эта раненая любовь? Нужны ли ему они?
— Здесь прохладно, — внезапно произносит Чонгук. Его грудь ходит ходуном – он всё ещё не перевёл дыхание.
— Иди ко мне, — Тэхён поворачивается на бок и тянет к нему руки, призывая согреться в его объятьях.
— Я не останусь.
Очередная рана на разодранной в мясо тэхёновой душе.
Чонгук не может остаться. Он до безумия сильно хочет обнять сейчас Тэхёна и так же до безумия сильно боится пригреться в его руках. Поэтому и сбегает. Уходит в коридор на дрожащих ногах, находит в темноте свою одежду и, на пару минут забежав в ванную, вылетает в прихожую, а после – на лестничную площадку. Чонгук не ждёт, что Тэхён станет останавливать его. В этом нет никакого смысла. Наверняка тот сказал последнюю фразу для приличия. И наверняка уже десять раз об этом пожалел.
Он тормозит, спустившись всего на одну ступеньку вниз, садится на ледяной цементный пол и начинает растирать лицо ладонями. Что они оба натворили? Зачем поддались? Какого чёрта шрамировали друг друга?
Неужели следов от прежних увечий им было недостаточно?
«И что он тебе посоветовал?»
«Признаться».
«В чём?»
«В том, что я люблю тебя».
Тэхёна трясёт от тишины и осознания того, что он остался в этой квартире один. Он так и стоит около дивана, смотря через проём на опустевший коридор, крепко сжимает челюсти и часто моргает, отгоняя от себя приступ паники. Что они оба натворили? Зачем поддались? Какого чёрта шрамировали друг друга?
Почему их обоих так легко сломать?
Тэхён опускается на пол, прислоняется спиной к сидению дивана и, притянув к себе колени, зажимает ладонью рот. Чтобы никто не услышал, даже он сам. Чтобы никто не узнал об этих слезах, даже предположить не смог. Тэхён чувствует себя разрушенным до основания. Разбитым, использованным и брошенным.
И не чонгуковым «я не останусь». Своей безвольностью и трусостью.
Вот он, Тэхён: богатый, успешный мужчина, который ни в чём не нуждается, который в состоянии позволить себе всё самое дорогое и лучшее.
Вот он сидит на полу абсолютно голый, давясь своей истерикой, дрожит от холода – и дело даже не в температуре комнаты – и не может собрать себя по частям, чтобы подняться на ноги.
«Мир теперь кажется чёрно-белым, верно?»
«Ничего нового».
«Да. Ничего нового».
И вот его любовь, из-за которой от него ничего не осталось.
Посчитай, сколько шрамов на нас,
Сколько ран, сколько крови алой,
Сколько язв на душе из-за ласк,
Сколько лжи во взаимном «мне мало»,
Сколько низших эмоций ты спас,
Сколько гас во мне ради забавы,
Сколько раз проводил мастер-класс
«Оцени свою грусть на сто баллов»,
Сколько клялся, что мир не предаст,
Сколько сердце твоё бунтовало,
Сколько прятал ты чувства от глаз,
Сколько волком выл в стенах подвала.
Посчитай, сколько было «погряз»,
Сколько болью мой мозг вышибало,
Сколько я произнёс лишних фраз
Вместо «как меня всё зае..»