35
Леся
Сижу в длинном коридоре на жесткой лавочке у стенки. Мимо меня снуют врачи в белых халатах, родственники больных шуршат бахилами... А я не в состоянии сдвинуться с места.
Я разбита. Опустошена и растеряна. Внутри меня выжженное пепелище из разочарования и вины.
То, что дедушка теперь накачан лекарствами и лежит после сердечного приступа, — моя вина.
Все из-за меня. Из-за моей дурости.
Сегодня на социальной страничке для студентов нашего вуза была опубликована переписка Малышенко со мной. И уже через несколько часов эта информация дошла до деканата, потом и до кафедры, где работает мой дедушка, а следом уже и до него самого.
Пост Виолетты с нашей перепиской разошелся по всем чатам университета.
И то, что она написала там обо мне, — это совсем не про любовь.
Там грязно рассказано о том, как мой дедушка просил баснословную сумму за удовлетворительную оценку за экзамен. А честная и невинная Малышенко ему отказала.
Тогда мой дедушка решил прибегнуть к шантажу, угрожая отчислением. Но Виолетта не сдалась и пришла на экзамен без денег, за что и получила свой обещанный «неуд».
Читая раз за разом всю эту мерзость, я едва не потеряла сознание от боли и обиды.
Мое сердце разбилось вдребезги.
Я не хочу верить, но правда такова, что мой дедушка сейчас в больнице, мой телефон разрывается от звонков и сообщений из деканата.
А я застывшим взглядом полирую больничный пол под своими ногами.
— Лесь, держи. — Перед моим носом появляется пластмассовый стаканчик с дымящимся кофе.
— Спасибо, — отвечаю вяло, но предложенный напиток забираю.
Заледеневшие кончики пальцев прокалывают мурашки от соприкосновения с горячим.
Оторвав взгляд от пола, смотрю на Богдана перед собой. Его кудряшки торчат как у одуванчика. Бо в такой же домашней одежде — трениках и слегка выцветшей футболке, — как и я.
Самостоятельно справиться с двумя потрясениями, обрушившимися на меня одновременно, я не смогла. Смутно помню, как стучалась в квартиру к Бо, а потом упала ему на грудь, рыдая.
Мой друг. Самый верный и... действительно единственный.
Он снова помог мне. Богдан сразу же поехал со мной в больницу.
— Как Аркадий Борисович? — Бо присаживается рядом. Он с волнением бросает взгляд на дверь палаты моего дедушки.
— Врач сказала — состояние стабильное. Он пока спит. Жду, когда проснется. Очень хочу попасть к нему.
— А сама ты как? — Прохладная ладонь друга осторожно ложится мне на плечо.
Провожаю взглядом проходящего мимо врача и решаюсь посмотреть в глаза Богдану.
— Я во всем виновата. Если бы я тогда не пошла на поводу у своих эмоций и не украла те билеты на экзамен, то ничего бы этого не было, — вырывается из меня с отчаянием.
Но Бо резко и несогласно трясет своими кудряшками, сильнее сжимая пальцы на моем плече.
— Тебя просто использовали. Я же тебе сразу сказал, что этой мрази Малышенко нельзя доверять.
Жмурюсь, и на моих щеках опять водопад слез.
А меня ведь предупреждал не только Бо. Алекс тоже говорил, что Виолетта может оказаться редкостно гадким экземпляром.
Все вокруг всё знали.
И только я витала в своих розовых облаках. И теперь вот. Шмякнулась.
Расквасилась. Получила увечья, несовместимые с верой в любовь.
— Ты был прав, — тихо шепчу сквозь слезы. — Во всем. Она даже всю нашу переписку почистила, чтобы я ничего доказать не смогла. А я... Дура!
— Не надо так о себе. — Бо придвигается еще ближе. Поправив съехавшую джинсовку с моих плеч, бережно приобнимает меня. — Ты просто очень наивная. Она запудрила тебе мозги, поигралась, думала, что вынудит у тебя ответы. А когда не получила их, решила тебе отомстить. Она же привыкла иметь все, что хочет.
И имела. Меня. Всю и без остатка. Мою душу, мое сердце... Мое тело.
А по мне просто проехались катком унижения и предательства.
Хочется завыть прямо здесь, сидя в этом коридоре со стойким запахом лекарств. Но я лишь стискиваю зубы и невольно дергаюсь от болезненного разряда по венам. Горячий кофе переливается через край стаканчика и обжигает мне пальцы.
Это ничто в сравнении с растущей черной дырой в душе.
Отставляю стаканчик на лавочку и вытираю облитые пальцы о штанину.
— Бо, что мне теперь делать?
— Мы придумаем, как и дедушку на ноги поставить, и пресечь все сплетни. Я уже позвонил знакомым пацанам с потока. Они ребята толковые. Программы крутые пишут. Сказали, что-нибудь придумают, как удалить ту дрянь с просторов интернета.
— Спасибо! У меня никого нет... — Меня придавливает чувством отчаяния.
Моя голова склоняется, а слезы крупными каплями падают вниз, оставляя мокрые точки у меня на штанах.
— Ш-ш-ш, ну все, Лесь. Ты всегда можешь на меня рассчитывать. Я рядом с тобой в любую минуту. Помни об этом, хорошо? — Богдан целует меня в висок и гладит по макушке. — Ты только имей гордость. И не звони ей с разборками. И заблокируй номер.
Его руки холодные, а близкое дыхание имеет запах... чеснока?
И все мое нутро протестующе хочет отстраниться.
Оно хочет других рук... других поцелуев... голоса... ищет привычной другой теплоты.
И от этого мое сердце оказывается в острых тисках.
Меня так разрывает от предательства, что я закусываю губы и, заскулив, просто киваю, пока слезы одна за одной падают на мои колени.
* * *
Но к дедушке сегодня меня не пускают.
Врач настоятельно рекомендовала его пока не тревожить, но разрешила прийти завтра утром.
Если бы не настойчивость Богдана, то я бы и ночевать осталась в том коридоре. Возвращение в нашу пустую квартиру сейчас для меня равно мазохизму. Но Бо заверил, что не оставит меня ни на секунду.
И пока в такси он о чем-то болтает с водителем, я еду молча, в полной прострации. В мои конечности словно напихали ваты.
Но все меняется, когда в сумерках еще из окна такси замечаю во дворе напротив нашего подьезда знакомую черную машину. И ее хозяйка, как цербер, слоняется возде нее.
— Явилась, — недовольно цедит Богдан, расплачиваясь за такси. — Олеся, только не вздумай...
Поздно.
Стоило мне увидеть знакомую взлохмаченную копну и виднеющиеся из-под рукава футболки, выученные до миллиметра линии тату на руках, как я вылетаю из машины раньше, чем она успевает притормозить.
Сердце так свирепо долбится о ребра, что его стук становится белым шумом в моих ушах.
Заметив меня, Виолетта тормозит у капота своей тачки. И смотрит на меня в упор, пока я несусь на нее как ураган.
— Леся, я этого... — Мне до нее остается всего пара шагов, когда Малышенко открывает рот.
Но ее спич я слушать не собираюсь. Яркая, безрассудная вспышка злости словно вырывает меня из реальности. И со всего размаха отвешиваю Виолетте звонкую пощечину. И такую, что мою руку сводит судорога, а голова Малышенко резко дергается в противоположную сторону от моего удара.
Мы застываем друг напротив друга.
Я вижу, как каменеют ее скулы и как расползается красное пятно по ее щеке. Малышенко медленно все же поворачивается ко мне. Темно-зеленые радужки закрашены черным, а грудь вздымается от каждого шумного вдоха и выдоха.
Я же дышу еще чаще и судорожнее, когда Виолетта снова подает голос. Стальной и звенящий от напряжения.
— Я этого не делала.
— Вали отсюда.
— Леся, это какая-то подстава.
— Правда? — наигранно приподнимаю брови и хлопаю руками по бокам. — А кому это надо? Кому нужно подставлять стремную ботаничку? И ведь как интересно все вышло... Я не отдаю тебе ответы, ты вылетаешь из-за меня и моего дедушки из университета, и вуаля. В сеть сливается все, что между нами было. Ты даже тайком всю нашу переписку удалила из приложения, чтобы никаких доказательств не было, что все было не так!
Виолетта с тяжелым вздохом проводит рукой по волосам.
— Я не знаю как, но из моего телефона тоже все исчезло. Сама я ничего не удаляла и пост не писала! Да и как бы я ни относилась к твоему странноватому деду, но...
— Из-за тебя дедушку хватил сердечный приступ. Он в больнице, — озлобленно цежу каждое слово.
Лицо Малышенко каменеет, а мне хочется похлопать в ладоши.
За изумительный актерский талант!
И в глаза умеет смотреть искренне, и изумление изображать.
— Ты правда считаешь, что я могла пойти на такую подлость? — Она смотрит на меня не моргая.
Скривившись, я лишь развожу руками. Ибо играть я не умею. Мне в грудь штопором ввинчивается такая боль, что становится трудно дышать.
Но Малышенко ни одной слезы больше от меня не увидит.
— Охренеть! Синичкина, я думала, ты... — Она замолкает на полуслове. Грубо трет свои щеки ладонями. Делает несколько бессмысленных шагов вдоль машины, а потом обессиленно садится на капот. — Олеся, включи ты мозги наконец! —Виолетта таранит меня взглядом. — Я как дебилка сейчас оправдываюсь, выслушивая какие-то гребаные обвинения.
— Малышенко, пост был от Анонима771, — говорю, сжав кулаки. И делаю это так, чтобы чувствовать боль от впившихся в ладонь ногтей. Я не должна! Не могу еще раз повестись на эти глаза. — Ты меня за дуру принимаешь? Только не заводи песню, что у тебя пропадал телефон, а потом чудом нашелся и после этого сразу же появилась та дрянь в интернете.
Виолетта качает головой:
— Нет.
— Тогда какие еще оправдания?
Малышенко вдруг забирается с ногами на капот, принимая вальяжно-вызывающую позу лотоса.
— Никаких, — хмыкает она. — Я не собираюсь оправдываться перед тобой. Правду я и без этого знаю. И я вообще-то честно приняла твой отказ помочь мне. Слова против не сказала.
— О, вот и обвинения подъехали. Спасибо. А я знаю, что, кроме тебя, это делать никому не имеет смысла, — произношу я с надрывом. Только не реветь! — Поэтому пошла вон.
Все. Не могу.
Стоять и смотреть, как она, нагло развалившись на капоте, говорит, что не будет оправдываться...
С Майер вон как заморочилась, а тут слабо?
Хочу забиться в уголок и плакать, плакать, плакать... Выпотрошить себе душу окончательно
Чтобы раз и навсегда запомнить, что так влюбляться нельзя.
Делаю резкий шаг к своему подъезду, но рывок за запястье останавливает меня.
Виолетта разворачивает меня к себе, а ее глаза — как два тлеющих угля. Свирепо горят.
— Леся... — Голос Виолетты непривычно резкий и холодный. — Последний раз повторяю. Я...
Как из-под земли между нами вырастает Бо.
Он с размаху дает в плечо Виолетте, отталкивая ту на несколько метров, а я оказываюсь за худощавой спиной Богдана.
— Руки убери от нее! Иди дальше развлекайся с левыми бабами! И мир не забудь об этом оповестить.
— Иди прогуляйся, Вась... — голос Малышенко угрожающе разносится по пустому двору. — Или у тебя абонемент к зубному?
— Как бы он тебе не пригодился. — Бо геройски рыпается вперед.
Я чувствую себя так, словно участвую в отвратительном спектакле.
У меня кружится голова, и наваливается такая слабость, что начинает ощутимо мутить...
— Хватит. Бо, прошу. — Трясущимися руками обхватываю друга за талию. Прижимаюсь к нему и просто молю: — Отведи меня домой, пожалуйста.
Богдана не приходится просить дважды. Крепко ухватив меня за руку, он уверенно ведет меня, еле стоящую на ногах, к подъезду.
— То есть ты больше доверяешь ему, чем мне?! — прилетает мне в спину.
Не оборачиваюсь.
Концентрируюсь только на холодной, влажной руке Бо, сжимающей мою ладонь.
— Богдан мой друг. Он всегда рядом.
— А я? — По двору снова разносится нервная усмешка Виолетты.
Моя обида становится такой жгучей, а ощущение предательства делает землю под ногами вязкой.
— А ты мне — никто, — срывается с моих губ, а самой тут же хочется откусить себе язык.
Громкий, открытый смех у меня за спиной, от которого темнеет в глазах, выбивает кислород из моих легких.
— Никто... Поняла. Удачи, Синичкина. Только о своих словах не пожалей.
Я едва не кидаюсь выцарапать ей глаза. Во мне взрывается не соизмеримое ни с чем желание броситься на Виолетту, размахивать кулаками, орать, что она гадина, идиотка, что я ненавижу ее.
Я даже резко оборачиваюсь, выдергиваю свою ладонь из пальцев Бо. Но вижу, как черная машина, взвизгнув колесами по асфальту, вылетает в арку нашего двора.
Что остается мне? Только одно.
Прийти домой и понять, что, наверное, я просто сдохну оттого, что мне сейчас так больно.