3
Леся
Осторожно выглядываю из-за угла.
Университетский коридор практически пуст, но главное — на горизонте не вижу ее... А значит, можно попробовать проскочить в аудиторию без приключений.
Поправив рюкзак, висящий на плече, делаю осторожный шаг вперед, а потом как можно быстрее семеню по коридору к нужному кабинету на заседание студенческого совета.
Надо же было так вляпаться!
Ходи и оглядывайся теперь. И зачем я вообще решилась на эту авантюру? Всего один раз! Я не собиралась заниматься этим вечно!
Я хотела лишь получить хоть какие-то так нужные мне копейки и забыть о своем «преступлении».
Все должно было быть просто. Зарегистрироваться в этом дурацком анонимном приложении и найти желающего упростить себе жизнь на экзамене по эконометрике. Никто не должен был узнать о моей шалости. Поэтому никакого открытого общения и номеров электронных карт.
И ничего лучше я не придумала, чем попросить моего «клиента» оставить мне нужную сумму в конверте. Я должна была прийти в тот парк и удостовериться, что деньги на месте, а потом просто отправить ответы в чат.
План казался мне идеальным.
Но откуда мне было знать, что на эту встречу явится она?
Гадина и самовлюбленная курица. Другого мнения о Виолетте Малышенко у меня и быть не может.
До первой нашей встречи я вскользь слышала о ней от сокурсниц.
Кто-то склеивал после нее свои разбитые сердечки, а кто-то открещивался от всяческих контактов с ней.
Мне же хватило того минутного пересечения с Малышенко тогда, в подсобке, чтобы точно отнести себя ко вторым.
«Ты просто немного стремная...» — эти слова как заноза до сих пор сидят у меня в голове.
Как и тот день, в котором по мне словно катком проехались.
Я так долго готовилась к этому разговору.
Раньше всегда теряла дар речи, когда со мной рядом оказывался Алекс Смирнов, второкурсник экономического факультета, а еще глава спорткомитета, глава нашего студенческого совета, в который я, конечно же, вхожу.
Первый раз я столкнулась с Алексом на университетской линейке первого сентября.
Наш куратор решил, что коробку с нашими зачетками и студенческими билетами должна нести до места их вручения именно я. А я все лето перед поступлением качала не мускулы, а мозг.
Поступить на факультет инноватики вообще-то было не так просто.
Так что содержимое этой тяжелой коробки до сцены я не донесла.
Уронила ее прямо перед ступеньками, а студенческие и зачетки разлетелись чуть ли не по всему актовому залу. Было ужасно стыдно, и никто из моих новоиспеченных одногруппников мне даже не помог.
Пришлось собирать все под их ехидные смешки, пока в актовом зале не появился Алекс.
Он не только единственный, кто помог мне, но и пристыдил ржущих в голос парней, сидящих на галерке. И это было неожиданно приятно и волнительно.
Потом, как глава студенческого совета, Алекс посвящал нас в первокурсники. С широкой улыбкой прикладывал к нашим головам устав нашего университета. А подойдя ко мне, даже подмигнул.
Я и секретарем в студенческий совет записалась, чтобы быть немного ближе к этому высокому, голубоглазому, лучезарно улыбающемуся блондину. И каждое заседание совета для меня стало праздником.
Два семестра я тихо наблюдала за Алексом. Да, на моем факультете полно парней. Он, собственно, и состоит из одних парней. В нашей группе я единственная девочка. Можно было приглядеться к вариантам попроще, но парни, с кем я хожу на занятия и сдаю зачеты, — это угрюмые, не всегда опрятные и вечно бурчащие себе под нос цифры и формулы люди.
А вот Алекс...
Как не обращать на него внимания?
Всегда одет с иголочки, цитирует философов, начитан, успевает и в спорте, и в учебе, и в общественной жизни университета. На Алекса нужно и можно равняться.
Сначала скромно мечтала, чтобы он почаще смотред в мою сторону, потом позволила себе мечтать о приглашении сходить с ним в кафе. И пускай это была бы даже наша университетская столовая.
А если студенческому совету нужна была домощь в организации каких-либо мероприятий, то я всегда вызывалась первая. И Алекс одобрял это.
Однажды даже приобнял меня на новогоднем концерте. В тот момент мне показалось, что мое сердце выпрыгнет из груди!
А еще иногда в переписке он отвечал мне смайликами в виде сердечек.
И я посмела подумать, что это что-то значит.
Я долго не решалась поговорить с Алексом. Намекнуть ему о своей симпатии. А вдруг он сам не решается? Да и двадцать первый век за окном как-никак. Девочки же могут позволить себе быть смелее?
Вот и я позволила, а реальность быстро поставила меня на место.
Реальность и Малышенко — два сапога пара. Взяли и растоптали все мои хрустальные мечты.
Поэтому, когда вчера в парке появилась ее нахальная физиономия... О-о-о, меня как подменили.
Я была готова отдать эти ответы кому угодно, но только не Малышенко! Обида взыграла с такой силой, что помню, как со злостью давила на экран пальцами, набирая:
«Сделка отменяется».
И жаль, мне не удалось близко увидеть выражение лица Малышенко в тот момент. Наверно, оно было феноменальным.
Правда, оказалось, что махинации, обман и интриги — это явно не мое. Все испортил телефон, не поставленный на беззвучный.
И мой вечер закончился на таком адреналине, что до сих пор трясутся руки. Я как в каком-то боевике побывала.
А что теперь?
Теперь я прислушиваюсь и приглядываюсь к тому, что происходит вокруг. Любой, даже мимолетный взгляд в мою сторону — и я паникую. Мне мерещится, что все обо всем уже знают.
Да, у нас половина вуза продает то курсовые, то готовые лабораторные.
И все счастливы!
Но со мной этот номер не пройдет. Если хоть кто-то поймет, откуда у меня эти билеты, мне конец...
И не мне одной. Я подставлю не только себя, но и дедушку...
Внезапно кто-то хватает меня за руку и дергает в сторону, вырывая из собственных мыслей.
Дыхание перехватывает, когда понимаю, чья ладонь крепко стискивает мое запястье. И эту надпись на спине черной ветровки того, кто тащит сейчас меня за огромный фикус в конце коридора, я уже видела.
Буквально вчера. В парке...
Но теперь бежать мне некуда.
Втиснувшись со мной между стеной и цветком, Малышенко разворачивает меня к себе лицом, продолжая сжимать мою руку.
— Попалась птичка в клетку, — зловеще говорит она, а внутри меня все холодным комом летит куда-то вниз. Даже вчера ее зеленые глаза не смотрели на меня так свирепо. — Живо рассказывай, что за цирк ты устроила, Синичкина!
Вдох. Выдох. Спокойствие.
Ну не убьет же она меня, правда?
По крайней мере прямо здесь.
За фикусом.
— Какой цирк? — стараюсь как можно невиннее хлопать ресницами, а заодно освободить свою руку из цепких пальцев Малышенко.
Но тщетно.
Ее жилистая клешня словно намертво въелась в мое запястье.
Да и сама Виолетта выглядит очень недружелюбно.
— Не коси под дурочку, — фыркает она. — Я про нашу прогулку в парке. Ты специально все это устроила?
— А оно мне надо — что-то делать специально для тебя, Малышенко? — говорю строго, тогда как стук сердца нервно набирает обороты.
Головой повимаю, вряд ли Малышенко настолько дура, что решит учинить надо мной физическую расправу.
Но само ее присутствие рядом уже напрягает.
— Почему этим анонимом оказалась именно ты? — рычит мне в лицо Малышенко.
— Может, все-таки судьба твоя такая — быть отчисленной? — цежу сквозь зубы и каким-то чудом умудряюсь выкрутить свое запястье из ее пальцев.
И на всякий случай делаю от Малышенко шаг назад.
— Значит, зуб на меня точишь. Что я тебе сделала? — Виолетта округляет глаза.
И на секунду мне даже кажется, что весьма искренне.
Хотя... Это маловероятно.
— Совершенно ничего. Ты же белая и пушистая, а я вот немного стремная.
Виолетта театрально выгибает одну бровь и проходится по мне таким оценивающим взглядом, что хочется прикрыть себя, обняв руками.
Это все как-то чересчур неприятно. Снова.
— А-а-а, вон оно что, — язвительно тянет Малышенко. — Это все из-за того нашего разговора в подсобке. Что я такого сказала? — Вальяжно сунув руки в карманы, она делает шаг, сокращая расстояние между нами, и слегка склоняется надо мной, окатив волной яркого парфюма.
Тяжеловатого, древесного, врезающегося в обонятельную память. — На правду разве обижаются? Ты ведь до сих пор все в том же жутком кардигане и с хвостиком.
Смазливая, но до безобразия нахальная морда Малышенко озаряется кривой усмешкой. Несколько секунд прямого взгляда, глаза в глаза, и меня снова накрывает обидой.
Да с чего я должна терпеть подобное?
— Так... — Набираю полную грудь воздуха и выдыхаю: — С меня хватит, Малышенко! Ты еще противнее, чем я думала.
Резко огибаю ее широкоплечую фигуру и быстро шагаю прочь от фикуса, насколько это могут делать мои ватные ноги. И под раскат звонка на пару направляюсь по коридору к нужному кабинету.
— Синичкина, стоять! — голос Малышенко раздается за моей спиной, а через секунду у меня перед носом всплывает и его хозяйка. — Я хочу знать, у тебя действительно есть эти билеты или ты просто издеваешься надо мной?
— Я вчера все написала в сообщении: сделки не будет, — твердо заявляю я и опять огибаю Малышенко, проскальзывая мимо.
Но эта нахалка вновь становится передо мной стеной.
— Ты вообще-то собиралась отдать их мне. — Поставив руки на пояс, она преграждает мне путь. — Я удвою сумму.
— Извини. Передумала, — пожимаю плечами, глядя в горящие от недовольства глаза Виолетты.
Неожиданно из-за ее головы появляются две ладони с длинными ногтями, выкрашенными в ядовито-голубой цвет. И эти ладони ложатся прямо на глаза Малышенко, прикрывая их.
— Виола, — тут же слышится позади нее приторный девичий голос, — угадай кто?
На секунду Малышенко замирает, потом кладет свои огромные ладони поверх чужих ладоней у себя на глазах и ощупывает их.
— Вика? — спрашивает она.
— Не угадала. — Голос из-за спины жеманно хихикает.
— Ника?
— Нет.
— Лена?
— Неправильно.
Я ошарашенно смотрю на эту угадайку.
То есть кому-то совершенно нормально вести себя вот так: просто перечислять женские имена посреди коридора, когда на тебя накинулись сзади и закрыли глаза?
Интересно, она всех лиц женского пола в университете сейчас перечислять будет?
— Так, все. — Малышенко наконец недовольно фыркает, оттягивая от своего лица пальцы с голубым маникюром. — Мне сейчас вообще некогда.
Тут же из-за ее спины выплывает миниатюрная блондинка.
— Виола, ну ты чего? Это же я, — хлопает она большими глазами с черными стрелками.
Малышенко разочарованно вздыхает:
— А, Эля. Слушай, давай потом, — и бросает многозначительный взгляд на меня.
Я сразу же делаю крохотный инстинктивный шаг назад.
Вот дуреха!
Я могла бы уже давно сбежать от Малышенко, а не стоять развесив уши.
— Ну когда потом? Ты неделю уже не звонишь! — Блондинка морщит нос. — Я соскучилась.
— Ага, я тоже, — небрежно произносит Малышенко, даже не глядя на эту Элю.
Она смотрит на меня, как хищник на добычу, которая вот-вот готова обратиться в бегство, — пристально и с прищуром.
А я действительно собираюсь скрыться.
И это нужно сделать сейчас, пока ее внимание пытается привлечь эта блондинка.
Она встала прямо перед ней, демонстративно уткнув руки в бока.
— Знаешь, Виолетта, мы так не договаривались! — Эля повышает голос, тем самым заставляя Малышенко все-таки взглянуть на нее. — Я жду тебя сегодня!
Я осторожно пячусь в сторону дверей аудитории в конце коридора. Выжидаю момента, когда можно дать деру.
— Эль... — закатывает глаза Малышенко, делая шаг в сторону.
Но блондинка отступать не собирается. Она зеркалит ее движение, преграждая собой путь.
— Виолетта Малышенко! Ты коза! Сволочь! — раздается громкий женский возглас с другого конца коридора.
Малышенко сразу же оборачивается на зов, а из-за ее спины я вижу быстро приближающуося еще одну блондинку. И она летит к нему как фурия.
Вот сейчас я точно могу бежать.
Развернувшись, я широкими торопливыми шагами направляюсь в аудиторию, оставляя Малышенко разбираться со своим гаремом.
И, судя по недовольным крикам и брани у меня за спиной, об Малышенко не просто так ходят легенды как о потрошительнице девичьих сердец.
Но я даже выдохнуть с облегчением не успеваю.
До аудитории остается всего несколько шагов, как позади меня опять слышится требовательный знакомый голос:
— Отдай мне билеты, Олеся. Хватит строить из себя обиженную. Будь человеком.
Да чтоб тебя!
Неужели те две мегеры дали ей так просто уйти?
Закатываю глаза и сжимаю в пальцах лямки рюкзака, перекинутого через одно плечо.
— Нет, считай, это дело принципа, — твердо выдаю я и ускоряю шаг, оставляя Малышенко у себя за спиной.
И уже собираюсь скрыться за спасительной дверью аудитории, но куда там!
Малышенко ставит свою белоснежную кроссовку в дверной проем. Я отшатываюсь, а Виолетта бесцеремонно вваливается в кабинет, оттесняя меня назад.
Мы обе оказываемся на пороге аудитории.
И сразу же из ее глубины слышится:
— Виолетта, привет! Давно тебя не видела. Как дела?
Я не вижу, кто это говорит, но по слащавому голоску могу предположить, что это Инга Майер — третьекурсница и глава организационного комитета.
— Ты к нам на собрание? Заходи, — продолжает радостно щебетать она.
А у меня от такой реакции на эту придурошную уже оскомина.
В нашем университете есть хоть кто-то, кто, как и я, не фанатеет от Виолетты Малышенко?
— Не-не, не к вам. У меня здесь другое важное дело, — отмахивается она, даже не взглянув на нее.
Малышенко смотрит только на меня. Смотрит в упор и не моргает.
Делает дерзкий шаг вперед и снова становится перед моим носом. Вплотную.
Безо всякого стеснения наклоняется к моему уху.
И Малышенко, похоже, совершенно не смущает, что на нас смотрят пар двадцать глаз студенческого совета. И как назло, в аудитории воцаряется тишина.
— Ты бы сильно не хорохорилась, Синичкина. — Виолетта до угрожающей хрипотцы понижает голос, и по моей спине бегут мурашки. — Я ведь могу своими принципами и поступиться. Не люблю сплетни, но... А вдруг я захочу рассказать всем одну очень интересную историю? Там такая драматургия — закачаешься! И надо же, главные герои тоже здесь: и мажор-красавчик, и отвергнутая им серая мышка. Да, кстати, а откуда у первокурсницы готовые билеты на экзамен четвертого курса? Может, ты втихую стащила их у преподавателя? Или тебе кто-то помог? — Она шепчет все это мне на одном дыхании.
И с каждым ее словом воздуха в моих легких становится все меньше, а ее въедливого парфюма все больше.
Я прекрасно понимаю, куда клонит Виолетта. А еще понимаю, что сейчас весь студенческий совет, и Смирнов не исключение, просто поедает нас глазами.
Только Ольховскому все равно.
Не дожидаясь моего ответа, она отстраняется и, растопырив указательный и средний пальцы, направляет этот жест сначала к своим глазам, а потом и к моим:
— Смотри у меня, Синичкина.
Громко хмыкнув, Малышенко вальяжно выходит из аудитории, оставляя меня под ошарашенными взглядами всего студсовета.
* * *
Заседание проходит в обычном режиме, за исключением одной маленькой детали.
Так или иначе, на меня время от времени косятся все присутствующие! А девчонки так особенно. О, ну да.
Малышенко, местная, черт возьми, мачо, появилась же здесь в моем сопровождении, а не какой-нибудь блондинистой куклы, что вцепилась сегодня в нее в коридоре.
Чувствую себя как клоун на арене цирка. Цирка, который устроил одна ленивая идиотка!
И стоит только замдекана во время заседания отлучиться всего на секундочку из аудитории, как тишины в ней становится все меньше, а внимания к моей персоне — больше.
— Олеся... — слышу негромкое обращение через бубнеж других студентов.
Я вздрагиваю, боясь даже пошевелиться. Это Алекс.
Нет, он и раньше иногда общался со мной по всякой ерунде, но лишь по моей инициативе.
А после того разговора в подсобке мы и не виделись, Алекс уехал на какие-то спортивные соревнования.
И надо же ему было так удачно вернуться с них именно сегодня!
Сглотнув сухой ком, я осторожно оборачиваюсь к Смирнову, сидящему в соседнем ряду.
И стоит мне только взглянуть на Алекса, как внутри екает.
Идеально выглаженная голубая рубашка, так гармонирующая с его голубыми глазами, безупречно обтягивает плечи и спортивный торс.
А еще, кажется, Алекс подстрится: короткие светлые пряди аккуратно уложены ото дба наверх. Смирнов всегда выглядит как с обложки модного журнала. Не чета некоторым экземплярам в рваных джинсах и бесформенных толстовках.
— Олеся, — Алекс снова вполголоса произносит мое имя и наклоняется чуть вперед, — у тебя все нормально?
— В смысле? — К моим щекам моментально приливает жар.
А если Алекс хочет поговорить по поводу нашей последней беседы? Вдруг переживает?
Или думает, что я обижена?
Или вообще... передумал... Мое сердце замирает в груди.
— Ну... В смысле, у тебя нет никаких проблем? Конфликтов? — Алекс в упор смотрит на меня.
Чувствую, как в горле уже противно першит от разочарования. Догадываюсь, на что намекает Смирнов.
Малышенко! Вот чтоб ей сейчас икалось, гадине. И мне совсем не о ней хотелось бы поболтать с Алексом.
— Да, все нормально, — сдержанно киваю с дурацкой улыбкой.
— Точно? — Алекс недоверчиво прищуривается.
Но ответить мне не дает настойчивое похлопывание по плечу.
Обернувшись, натыкаюсь взглядом на Ингу.
И как всегда, она тоже выглядит глянцево: элегантная белая рубашка навыпуск и джинсы в облипочку, а огненно-рыжие волосы собраны в низкий хвост.
Усевшись на край моего стола, Инга молча хлопает ресницами.
А я удивленно смотрю на нее.
Ей-то что понадобилось?
Обычно Майер здоровается со мной через раз, а тут...
— Синичкина, — она заинтересованно обводит меня оценивающим взглядом, — а ты что, знакома с Малышенко?
От ее вопроса в лоб я окончательно впадаю в ступор.
Да что за напасть-то с этой нахалкой?
— Ну так, немного, — отвечаю кратко.
— Немного — это как? — Она хмурит свои идеальные рыжие брови.
— Это как много, только наоборот, — прерываю наш зрительный контакт и перевожу взгляд в свой раскрытый блокнот.
Делаю вид, что внимательно изучаю все ранее мной там написанное, надеясь, что Инга правильно поймет мой жест.
— Что-то ты юлишь, — не отстает Майер. — Сложно прямо ответить?
Выдыхаю и поправляю ворот своей блузки. Мне внезапно становится как-то жарковато.
И что за день-то сегодня такой?
Прочищаю горло и бурчу максимально равнодушно, продолжая изображать невероятный интерес к своим каракулям в блокноте.
— Знаю, и все тут.
— Давно?
— Нет.
— И часто вы общаетесь?
— Нечасто.
Инга замолкает, но продолжает сидеть на моем столе. Молчу и я. Лишь ощущаю на себе ее взгляд.
И еще кажется, что на меня продолжает смотреть Смирнов.
Да и не только он... Или я уже себя просто накручиваю?
Проходит еще несколько мгновений в тишине.
Пока я все же не выдерживаю сама. Поднимаю голову и вопросительно смотрю на Майер, а она недовольно сжимает свои кукольные губы.
— Ясно, — фыркает Инга. Ее явно не устраивает формат нашего общения.
Но не буду же я выкладывать ей все на блюдечке? С чего вдруг?
Встав наконец с моей парты, Инга демонстративно поправляет свой рыжий хвост.
— И кстати, ты вчера так и не прислала мне месячный отчет о работе нашего совета. Будь добра, пришли его сегодня.
Мне хочется скривиться.
Вот не общались мы с ней, и не надо начинать.
А еще хочется скорее уйти туда, где никто не станет напоминать мне о придурошной Малышенко.
* * *
После заседания студсовета я пулей вылетаю из аудитории.
На сегодня с меня разговоров хватит.
И со Смирновым, и с Майер.
Да любых.
А тем более об Малышенко.
Но идти домой еще рано. Через пару мне нужно быть на дополнительных курсах по английскому языку.
Решаю провести время в библиотеке и подготовить там доклад на завтра по философии. Это будет и полезно, и максимально безопасно.
Вряд ли я наткнусь на Малышенко в библиотечных стенах. Но по коридору все равно иду озираясь. Мало ли...
На мое счастье, в библиотеке пусто. Выбираю самый отдаленный компьютерный стол и располагаюсь за ним. Тетрадка, ручка и цветные текстовыделители — достаю из сумки все, что мне нужно, чтобы заняться конспектом.
Мне не хватает только глотка воды, чтобы наконец немного освежиться и перезагрузиться.
Сегодня не день, а черт знает что.
Я снова лезу в сумку за припасенной бутылкой минеральной воды. Легким движением пальцев откручиваю крышечку, и тишина библиотеки заполняется резким шипением и моим возгласом «Ой!». Вода стреляет из бутылки мощными брызгами, заливая мне блузку и джинсы.
Я подскакиваю со стула, чтобы не залить еще и клавиатуру компьютера. Стою мокрая посреди библиотеки и точно понимаю — сегодня не мой день.
Аккуратно поставив бутылку на стол, мокрыми руками пытаюсь найти в сумке сухие салфетки.
Что я там говорила про не мой день? Салфеток в сумке я не нахожу.
Окончательно психанув, хватаю свои пожитки, выхожу из библиотеки и в мокрых вещах иду в женский туалет. Благо он находится в конце этого же коридора.
Запершись в пустой кабинке, я стягиваю с себя чудом оставшийся сухим расстегнутый кардиган и насквозь мокрую блузку.
А еще довлю краем уха женские голоса и стук каблуков — кто-то только что вошел в дамскую комнату.
— Да я сама была в шоке, когда увидела...
— А может, это была не она?
— Я что, Малышенко не узнаю?
Моя рука, тянувшаяся к рулону туалетной бумаги, замирает.
Опять ее фамилия!
Это издевательство?
— Так, и что было?
— Она ее впихнула в аудиторию, зашла сама и стала ей что-то на ухо нашептывать...
До этой секунды я стояла за закрытой дверью кабинки, просто замерев, а теперь даже не дышу.
Я узнаю голос однои из девиц — это же Инга.
Слышу шум воды, перебивающий ее разговор со своей подругой. И я становлюсь одним большим ухом, когда вода через пару секунд выключается.
— Да не может быть, чтобы она была с ней знакома.
— Я своими глазами видела. А еще сказала, что у нее важное дело к ней! — возмущается Инга. — Не понимаю, как такое возможно? Эта мымра еще и молчит! «Знаю, и все тут». — Майер мерзко пародирует мой ответ. — Я перед Виолеттой крутилась около года, и она ни разу не обратила на меня внимания. Так почему она тогда шепчется с этой Синичкиной?! Она ж вообще никакая.
— Ни кожи ни рожи, — поддакивает подружка Инги. — Вечно этот хвост на башке затянет, ссутулится, в бабкину одежду вырядится. Фу!
— Она стремная, — подтверждает Майер.
И обе ехидно хихикают.
От этих смешков что-то противно скручивается у меня под ложечкой.
— Ты же не думаешь, что между ними что-то есть?
— Пф-Ф, — усмехается Инга. — Удел Синичкиной — быть старой девой в окружении сотни кошек, но явно не Малышенок. Только вот зачем она с ней тогда общается?
Но ответа ее подружки я уже не слышу.
Обе, цокая каблуками и хлопнув дверью, испаряются из туалета.
А я так и стою в своей кабинке.
В одних джинсах и спортивном топе, сжимая в руке блузку и кардиган.
Меня словно ударили пыльным мешком по голове.
В ушах — белый шум, а по спине ползут ледяные мурашки. Дрожащими руками натягиваю на себя мокрую блузку и закутываюсь в кардиган. Из кабинки выхожу на негнущихся ногах.
Я ощущаю себя как-то странно.
Вроде это называется дежавю...
Застываю перед огромным зеркалом, висящим на белоснежной кафельной стене женского туалета.
Смотрю на свое отражение:
«сутулая»
«хвостик»
«лицо блеклое»
«в бабкину одежду вырядится»
«Ты просто немного стремная», — в моей голове раздается голос Малышенко.
«Она стремная», — вторит голос Инги.
Стискиваю зубы, потому что горло сжимает спазм от подступающих слез.
И я все еще смотрю на себя в зеркало.
То есть слова Виолетты — правда? Неужели меня действительно все видят именно такой?
Стремной.