54
Сумерки мягко опустились на поместье, окрашивая сад в глубокие синие и золотистые тона. Адриан стоял на балконе своей спальни, опираясь руками на кованые перила. Он больше не сжимал их до белизны в костяшках, проверяя, слушаются ли ноги — он просто стоял, вдыхая прохладный воздух, в котором пахло распускающимися ночными цветами и свободой.
Позади послышался едва уловимый шорох шелка. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы узнать её шаги.
— Ты сегодня долго не заходил в дом, — тихо произнесла Оливия.
Она подошла и встала рядом, такая маленькая и хрупкая на фоне его широких плеч, но Адриан знал, что в этой хрупкости теперь больше силы, чем в целой армии. На ней было простое атласное платье на тонких лямках, и в свете луны её кожа казалась жемчужной.
— Я просто наслаждался тем, что ничего не болит, — Адриан повернулся к ней, и его взгляд смягчился. — И тем, что я могу стоять здесь и смотреть на тебя без трубок, капельниц и этого вечного страха в твоих глазах.
Оливия протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были теплыми. Она медленно провела ими по его челюсти, спускаясь к шее, где пульсировала жилка. Адриан перехватил её руку и прижал ладонь к своим губам, закрыв глаза.
— Ливи, — прошептал он, зарываясь лицом в её ладонь. — Ты вытащила меня из такой темноты, куда я бы не рискнул заглянуть сам.
— Мы вытащили друг друга, Адриан, — она сделала шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. — Ты стал моим щитом, а я стала твоим голосом, когда ты молчал в коме. Больше нет «я» и «ты». Есть только мы.
Адриан обнял её за талию, осторожно притягивая к себе. Он всё еще боялся сломать её, хотя знал, что она теперь сделана из самого прочного сплава на свете. Оливия положила руки ему на плечи, сплетая пальцы на его затылке. Она чувствовала, как под её ладонями перекатываются мышцы его спины — те самые, что приняли на себя свинец Натана.
Он наклонился, и их лбы соприкоснулись. В этой близости не было похоти — только бесконечная нежность и облегчение людей, которые наконец-то вернулись домой с войны.
— Пообещай мне, — прошептала Оливия, глядя ему прямо в глаза. — Пообещай, что теперь мы будем строить только свет. Что тени Макотов никогда не коснутся нашего дома.
— Обещаю, — ответил он и, не выдержав больше этой сладкой пытки, накрыл её губы своими.
Поцелуй был медленным, глубоким, со вкусом слез облегчения и надежды. В нем не было горечи прошлого — только обещание будущего. Адриан целовал её так, словно она была самым драгоценным сокровищем в мире, а Оливия отвечала ему со всей страстью, на которую была способна, окончательно прощаясь с образом жертвы.
Он подхватил её на руки, и на этот раз его шаги были твердыми и уверенными. Оливия уткнулась носом в его шею, вдыхая его родной запах, и поняла: реабилитация закончена.
Они вошли в комнату, где единственный свет исходил от камина, отбрасывающего мягкие янтарные блики на стены. Адриан осторожно опустил Оливию на постель, но не отстранился, продолжая удерживать её лицо в своих ладонях. Его большие пальцы бережно очертили её скулы, словно он заново запоминал каждую черту, каждую линию, которую боялся никогда больше не увидеть.
— Иногда в коме мне казалось, что я иду по бесконечному туманному коридору, — хрипло признался он, глядя ей в самую глубину глаз. — Там было холодно и тихо. Но потом я слышал твой голос. Ты читала мне те дурацкие романы из библиотеки отца... и этот звук был единственным, что удерживало меня от того, чтобы просто исчезнуть.
Оливия накрыла его руки своими, чувствуя, как внутри разливается щемящее тепло.
— Я читала их, потому что знала: ты будешь ворчать на плохой слог, как только очнешься, — она слабо улыбнулась, и в этой улыбке было больше любви, чем в любой из тех книг. — Я не дала бы тебе уйти. Даже если бы мне пришлось самой спуститься за тобой в ту темноту.
Адриан медленно расстегнул тонкую лямку её платья, его движения были благоговейными. Когда ткань соскользнула, обнажая её плечо, он нежно коснулся губами кожи — там, где когда-то были следы насилия и страха, а теперь осталась лишь гладкая, чистая память о пережитом.
— Ты больше не кукла, Ливи, — прошептал он ей в ключицу. — Ты — пламя. И я хочу сгореть в нем.
В эту ночь они познавали друг друга заново. Это не было похоже на яростную страсть их прошлого, полную боли и отчаяния. Это был медленный, почти сакральный танец. Каждое прикосновение было извинением за всё, что им пришлось пережить, и благодарностью за то, что они выстояли.
Оливия чувствовала каждый рельеф его тела, каждый шрам под своими пальцами. Она целовала отметины на его спине — рваные края истории, которая едва не стала их концом. Для неё эти шрамы были не уродством, а самым красивым доказательством его любви. Он стал её щитом, а она стала его смыслом.
Когда рассвет начал робко пробиваться сквозь тяжелые шторы, они лежали, сплетясь телами, слушая ровное дыхание друг друга. Адриан перебирал её темные волосы, вдыхая их аромат.
— Знаешь, — тихо произнес он, нарушая уютную тишину. — Отец уже подготовил документы. Завтра я официально вступаю в права управления всеми легальными активами Аддамсов. Больше никакой крови, Ливи. Только то, что мы построим сами.
Оливия приподнялась на локте, глядя на него — сонного, взлохмаченного и наконец-то по-настоящему спокойного.
— Значит, завтра начнется наша настоящая жизнь? — спросила она.
— Она началась вчера, в ту секунду, когда я открыл глаза и увидел тебя, — Адриан притянул её к себе, укрывая одеялом от утренней прохлады. — Засыпай. Теперь тебе можно видеть только хорошие сны. Я прослежу за этим.
И впервые за долгие годы Оливия действительно уснула мгновенно, зная, что в этом доме, в этих руках и в этой жизни она находится в полной, абсолютной безопасности.