Глава двадцать восьмая.
На следующее утро всё казалось нереальным — как будто ночь была вырвана из сна, слишком сладкого, слишком чувственного, чтобы быть правдой. Серафим спал рядом, раскинув руку поверх моей талии, уткнувшись носом в мою ключицу. Его дыхание было глубоким и ровным, кожа — тёплая, пахнущая вином, свечами и чем-то родным, мужским. Я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент.
Но он, будто почувствовав мою тревогу, зашевелился сам. Его пальцы скользнули по моей коже, а потом обвились вокруг запястья. Он открыл глаза. Улыбнулся.
— Доброе утро, — хрипло выдохнул он, голос всё ещё сонный, но с этой особенной, мужской хрипотцой, которая моментально заставила всё внутри вновь сжаться.
— Доброе, — шепчу я, изучая его глаза. Невероятной красоты глаза. — Голоден? Я приготовлю завтрак.
Сидорин мягко касается губами моего оголенного плеча, не прерывая зрительного контакта.
— Тогда это будет самое лучшее утро в моей жизни, — утверждает татуированный, не убирая улыбки со своего лица.
Лениво поднимаюсь с постели, накидывая на полуобнаженное тело футболку Серафима. Она пахнет им. Чертовски вкусно.
Спустя двадцать минут мы сидим за столом: я медленно попиваю кофе с белоснежной чашки, а Серафим поглощает яичницу с беконом так быстро, словно его кто-то подгоняет.
— Ты обещал что-то рассказать. Сегодня.
Он на секунду замолкает. Улыбка гаснет, уступая место какому-то внутреннему напряжению. Он отстраняется, откидывается на спинку стула, проводит рукой по лицу. Молчит. Я ощущаю, как внутри меня холодеет.
— Не пугай меня, — говорю тихо,оставляя кофе в сторону . — Ты ведь не женат и не скрываешь от меня ребёнка, да?
Он усмехается, но без искры. Скорее с горечью. Молчал почти минуту. Потом выдохнул, и я ощутила, как его мышцы сжались.
Он выдохнул и опустил взгляд в чашку, будто там была подсказка. Пальцы с татуировками нервно постукивали по столешнице.
— Видишь ли... — начал он, и в этот момент я поняла: дальше не будет ни шуток, ни лёгких намёков. — У меня есть метка.
— Какая ещё метка? — нахмурилась я.
Серафим поднял руку и закатал рукав футболки. Я знала каждую линию на его коже, но под сетью чернил впервые заметила странный символ — будто выжженный, скрытый, и лишь при определённом свете проступавший наружу.
— Это не татуировка, — сказал он тихо. — Это клеймо. И оно значит, что я принадлежал... — он замялся, будто слово само обожгло язык, — не людям.
Я откинулась назад, едва не опрокинув чашку.
— Ты издеваешься?
— Хотел бы, — хрипло усмехнулся он, но глаза оставались слишком серьёзными. — Я много лет пытался жить так, будто этого не было. Пытался забыть. Но метка не стирается, и рано или поздно они приходят за теми, кто её носит.
— «Они»? Кто «они»?
Он снова посмотрел прямо в меня — взгляд острый, будто прорезающий насквозь.
— Те, с кем не заключают договоров на бумаге. Те, кому однажды отдаёшь себя, и дороги назад нет.
У меня похолодели ладони. Я даже не сразу поняла, что крепко держу край стола, словно это спасательный круг.
— И что это значит? — спросила я, едва слышно.
Серафим медлил. Потом протянул руку, накрыв мою.
— Это значит, что с того утра, когда ты впустила меня в свою жизнь, они впустили и тебя.
Серафим резко смеётся, запрокидывая голову. Смех резкий, колкий, неуместный в утренней тишине. Его глаза при этом остаются серьёзными — и от этого мурашки пробегают по моей коже.
— Глупая, — он смотрит прямо на меня, как будто разглядывает моё лицо в первый раз. — Я просто шучу. Расслабься, ты слишком напряжена. Ты реально подумала, что я душу дьяволу, блять, продал? Веришь в эти сказки?
Он снова усмехается, но уже мягче. Тянется через стол, ладонью сжимает мою щёку и коротко целует в губы. Поцелуй лёгкий, мимолётный, но на его губах нет прежней лёгкости.
— Я вчера не так выразился, — произносит он, отстраняясь и обводя рукой воздух, будто пытается подобрать слова. — Всё не так серьёзно. Однажды... я чуть не убил человека. В драке. По пьянке.
Моё сердце сжимается. Я не двигаюсь, только смотрю на него.
— Мне пришлось платить, — продолжает Серафим. — Много. Больше, чем у меня было. Связи, адвокаты... И всё равно я бы сел, если бы не люди, которые вытянули меня. Но у них тоже не всё просто. Всегда есть цена.
Он откидывается на спинку стула, шумно выдыхает. Крутит в пальцах вилку, будто это сигарета.
— Парень выжил, — добавляет он и смотрит на меня с какой-то странной смесью стыда и вызова. — Но остался инвалидом. И я до сих пор плачу за его лечение. Каждую чёртову неделю перевожу деньги, и каждый раз это напоминает мне, что я виноват. Что, по сути, я сломал чужую жизнь.
Моя чашка с кофе стоит нетронутая, пар давно рассеялся. Горло пересохло, но я не могу сделать ни глотка.
— Почему ты рассказал это именно мне? — спрашиваю тихо, и голос дрожит.
Он прикусывает губу, отводит взгляд.
— Потому что ты ближе всех. Ближе, чем должна быть. А я ненавижу врать.
На кухне становится слишком тихо. Часы на стене громко тикают, словно дразнят. Я смотрю на него — красивого, сильного, татуированного, и впервые вижу не героя моих снов, а человека, раздавленного прошлым.
Я медленно подвигаю к нему руку, накрываю его ладонь. Он вздрагивает, будто не ожидал.
— Глеб знает? — наконец спрашиваю я, и голос звучит так тихо, будто я боюсь услышать ответ.
Серафим кивает, не отводя глаз.
— Только он. Я даже отцу не говорил.
Эти слова оседают внутри тяжёлым грузом. Я киваю в ответ — не потому что понимаю, а потому что больше нечего сказать.
В ванной зеркало отражает бледное лицо и дрожащие пальцы. Я поправляю волосы, тщательно расчёсываю их, стараясь придать себе собранный вид. Веки чуть припухшие от недосыпа, поэтому я торопливо провожу кисточкой по ресницам. Автоматические движения, привычные, почти механические — и только взгляд в зеркале выдаёт, что я всё ещё перевариваю услышанное.
— Ты готова? — голос Серафима звучит у двери.
— Да, — отвечаю, хотя внутри — ни капли готовности.
Через несколько минут он везёт меня в университет. Машина гулко катится по утреннему городу, а я сижу, крепко сцепив пальцы на коленях. Серафим молчит, прикуривает сигарету, и дым медленно стелется по салону, заполняя паузы, которые мы оба не можем разорвать словами.
— Спасибо, — шепчу я, когда он останавливается у здания факультета.
Он только смотрит на меня, а в этом взгляде снова та тяжесть, которую я теперь уже научилась распознавать. После — тянется к моим губам, накрывая их своими. Отвечаю на поцелуй, слегка улыбаясь.
Выхожу из машины, и холодный воздух будто встряхивает меня. В коридоре университета толпа шумит, как обычно, — кто-то смеётся, кто-то жалуется на семинар, кто-то глотает кофе на ходу. Мир живёт своей обычной жизнью.
Я сажусь за парту рядом с Глебом. Он безучастно вертит шариковую ручку между пальцами, словно всё происходящее вокруг не имеет к нему никакого отношения.
— Доброе утро, — тихо произношу я, но Глеб лишь чуть поворачивает голову и еле заметно усмехается уголком губ.
— Когда это утры бывают добрыми, ненаглядная Аделина? — бросает он в мою сторону, и я вскидываю бровь, смотря в его карие глаза.
— Не знаю, как у тебя, а у меня утро достаточное доброе. Конечно, если б не твоя кислая морда..... — достаю тетрадь, пытаясь вспомнить, что мы проходили на прошлой лекции.
— Это потому что ты ночью трахалась? — посмеивается Викторов, проводя татуированной ладонью по своим кудрявым волосам и вгоняя меня в ступор.
Решаю не отвечать на его провокацию, отчего тот заливается хриплым смехом.
— Расслабься, малышка. Вот уж не думал, что слово «трахаться» может вогнать тебя в краску, — вздохнув, Глеб провожает взглядом мимо проходящую одногруппницу, что вертела своей задницей в короткой юбке, которая еле прикрывала прелести ее тела.
— Смотри, слюнка потекла, — издаю смешок, и кудрявый возвращает мне свой взгляд.
— Ревнуешь?
Закатываю глаза. Этот человек до чертиков невозможный.