22
Турбо заходит в квартиру, разувается, снимает куртку, прячет за спиной букет.
- Кира? - проходит в комнату - никого. Только окно открыто. Турбо цокает, закрывает окно. - Ну холодно же, сколько раз говорил. Проветрить и днем можно. Кира, ну че за дела?
Турбо идет на кухню, там тоже пусто. Он опускает букет, снова проходится по квартире, открывает все двери и возвращается на кухню.
- Бля, да где ее носит, - взглядом натыкается на записку. «Ушла за маслом. Люблю.» - Кира, еп твою, сказал же не надо, - Турбо небрежно кидает букет на стул, уходит.
Турбо идет по дороге, дергает дверцу магазина - закрыто. Турбо потирает лицо.
- Вот, засранка, если к Зиме ушла, так полу... - но прерывается, замечает на дороге бушлат, медленно приседает, хмурится, берет в руки, поднимается и осматривается. - Кира! - кричит, а в ответ только гул ветра.
- Кира! - Турбо оглядывается по сторонам, вертится, взглядом ухватывается за угол дома - там знакомая перевязанная бинтом рука. Турбо бросает бушлат, бежит, заворачивает, и глаза его от ужаса округляются. Он падает на колени, дрожащими руками безвольное тело Киры к себе тянет. - Нет-нет, Кира. Кирочка, ты что? Кира, - повторяет и повторяет. А Кира не отвечает. У Киры открыты глаза, стеклянный взгляд не мечется, не смотрит.
Турбо ее сгребает к себе, убирает мокрые от крови волосы, смотрит на свою ладонь и потом на Киру. У нее прострелена голова.
- Кира! - громче. - Кира, - тише. - Да что же ты... - всхлипывает.
Турбо ухватывает ее, берет на руки, шатаясь, поднимается. Кира кажется тяжелой и неподъемной, из ее здоровой руки на асфальт со стуком падает пистолет.
- В-в больницу, сейчас, - встряхивает ее безвольное тело. - Кира, Кира, а как же лето. Сейчас подлатаем, а потом на волгу. Слышишь? Кира.
Но Кира не слышит. А Турбо коленом ее поддерживает, шмыгает носом, не замечает слез, стекающих по холодным от мороза щекам. Платье уже не в горошек - просто красное. Турбо спотыкается, падает, но Киру на руках удерживает, прижимает ее голову к груди.
- Что? - Вахид зажимает трубку плечом. - Не слышу! В какую больничку? Сейчас, - вешает трубку, тут же начинает одеваться, быстро, рвано, в спешке.
Из кухни выглядывает отец.
- Че такое? - кивает, вытирая руки о кухонное полотенце.
- Кира в больнице. С ней Турбо, Валера, - исправляется, застегивает ботинки.
- Я подвезу, - только отвечает отец, идет за сыном.
Зима вбегает в больницу, бежит к стойке регистрации, нагибается к стеклу. Ира вздрагивает, разливает чай.
- Кира. Зималетдинова. В какой палате? - часто дыша, спрашивает Зима.
- Надеюсь, в дурке, - бурчит Ира.
- Это срочно, блять! - хлопает рукой так, что Ира вздрагивает.
- Да поняла, поняла. Че орать-то, - шебуршит бумагами, нащупывает карточку, читает и тут же замирает, молчит.
- В какой? - с нажимом повторяет Вахид.
- В-вам в другое здание. На улице, справа, - отвечает Ира, а Зима тут же выбегает, оставляя девушку в таком же положении. Та смотрит на карточку, поджимает губы.
Зима бежит, за ним спешно идет отец. У здания Вахид узнает сгорбленную фигуру Турбо. Тот сидит на лавочке, руками голову закрывает, не реагирует на подоспевшего друга.
- Где Кира? Она в порядке? Че ты с ней сделал? - Вахид ухватывает Турбо за грудки, поднимает, встряхивает. - Че ты молчишь?
- Вахид, - зовет сына мужчина.
Но Вахид пытается поймать взгляд Турбо. Тот не сопротивляется.
- Вахид, - повторяет. И Зима отталкивает Турбо и поворачивается к отцу. - Это морг.
Вахид застывает на месте, переводит взгляд с мужчины на здание. «Морг» говорит табличка. А Вахид ничего не может ответить, только на внезапно ватных ногах подходит к двери, останавливается и закидывает голову к темному небу, моргает и рвется к Турбо, но отец его ухватывает за руки.
- Тихо ты, успокойся. Вахид! - отец пытается удержать сына.
Дверь морга открывается. На пороге показывается знакомая фигура в костюме. Ильдар обводит взглядом собравшихся. Вахид выдергивает руки, подлетает к менту.
- Где она? Почему это морг? Почему, блять...
- Тише-тише, - отталкивает его Ильдар. - Криками уже не поможешь. Аким, - пожимает руку приятелю. - Пройдемте, - мужчина распахивает дверь, пропускает Зиму и отца вперед.
- Что случилось? - вопрос отца эхом разносится по коридору.
- Сразу сказать не смогу. Но предварительно, девушку зажали в переулке хулиганы. Есть след укола. Скорее всего, ей было введено наркотическое вещество. Шприц на экспертизе. Вскрытие завтра, - открывает дверь палаты, проходит вовнутрь. А Зима застывает на пороге. - Видимо она пыталась отбиваться. На месте преступления обнаружено холодное оружие. Пистолет. Промахнулась или нет мы уже никогда не узнаем. Может быть, из-за наркотиков и дала маху. Прострелена лобно-височная. Следов изнасилования нет, - глухо добавляет.
Отец проходит к столу, откидывает простынку в сторону и тут же накрывает обратно, закрывает глаза.
- Один контуженный уже в участке. Сказал, что их было трое. Остальных ищем.
Зима Ильдара не слышит. На глазах слез нет, а руки дрожат. Дрожит все тело. Он делает пару шагов вперед, сжимает в руке простынку, тянет, но отец его останавливает, качает головой - не смотри. Но Вахид сглатывает, упрямо тянет и рвано вздыхает.
- Пацана этого опросил, у него алиби. Видели на рынке. Он ее и нашел.
- Быстро? - спрашивает Зима, взгляда с сестры не сводит. А у нее глаза закрыты, будто бы спит, сейчас проснется, засмеется - мол, пошутила, че хмуришься. Но она лежит.
- Что быстро? - переспрашивает Ильдар.
- Как быстро она, - но не договаривает, слова встают поперек горла.
- Смерть наступила мгновенно, - отвечает Ильдар. - Не мучилась.
Зима кивает, подносит руку Киры к губам, целует и всхлипывает, горбится. Отец кладет ладонь на плечо сыну, сжимает. А Вахид душит рыдания, стоит, не двигается.
- Пойдем, - тянет сына. - Тебе нужно успокоиться.
- Убью, я их всех, - шипит Зима. - Убью.
- Ильдар, - отец кивает мужчине, тот понимает, ухватывает парня за локоть. - Пойдем, родной. Пойдем.
Зима плечами распихивает руки, трогает волосы Киры.
- Я сам, - отвечает. Мужчины отходят. - Мелочь, - тишина. - Прости. Прости, прости, прости, - шепот. - Прости меня.
Вахид все повторял слова извинения, а отец стоял сзади, не мог ничего поделать, только досадно потирал лицо, жмурился. Может быть, хотел заплакать, но не сейчас. Сейчас он приглядывал за сыном. А на улице мерз Турбо, плечи его припорошились снегом, он пару раз пытался зажечь сигарету, но спички выпрыгивали из непослушных закостенелых пальцев, и пачка полетела в сторону, зло смятая. Турбо не помнил, как попрощался с Зимой, тот на него бегло взглянул, и по взгляду Валера понял, что друг его ни в чем не обвиняет.
Скорбью пропах морозный воздух, а в квартире все еще стоял запах еды. Кажется, она готовила азу и бутерброды с икрой. А масла не было. Турбо помнит, как они эту икру вместе покупали на деньги, вырученные с наркоты. И он садится за стол, смотрит на уже чуть увядшие цветы, держит в руках записку. «Ушла за маслом. Люблю.» И Валера не может выдавить всхлипа, он закрывает глаза и представляет, что все это кошмар, глупый сон. А Кира сейчас спит в соседней комнате, ждет его в теплой кровати после того, как выдраила всю квартиру, даже шторы поменяла на какие-то поприличнее. Но Турбо не спит, Кира тоже. Кира сейчас не здесь. Киры нет. А в кармане теплится кольцо.
Утро. Кащей хлопает в ладоши, ждет, пока пацаны подтянутся.
- Так! Че-то мы все расслабились, сегодня у нас развлекательная программа. Эй, Лампа! - окликает младшего. Из толпы выглядывает мальчик. - Где эти две обезьяны?
- Они не приходили, - отвечает Лампа. Кащей устало вздыхает.
- Дармоеды. Сбегай к ним, проверь. И позови сюда, пусть приходят, - Лампа кивает, убегает. - Маратик, веди своего друга сюда. Как его там.
- Пальто, - отвечает Маратик, тянет за собой парня в шапке.
- Ну че, куртка, говорят, только пришился, а уже куревом балуешься. Че за дела?
Зима заходит в подсобку, потрепанный, хмурый, будто бы постаревший на несколько лет - круги под глазами, губы обесцвечены, бледный. Там уже сидит Турбо, такой же помятый, волосы смяты, засалены.
- О! Вот явление Христа народу. Проходи-проходи. Этот все молчит, - кивает на Турбо. - Я ж сказал вчера пригнать на коробку. Че сборы пропускаем?
Зима молчит. Кащей затягивается сигаретой, смотрит на пацанов, ждет ответа, хмурится.
- Вам доля вообще не нужна? - достает из-под стола деньги. - Одно ваше слово, - но Зима его хрипло перебивает.
- Себе оставь. Там Кира.
- Что Кира? - замирает, руки от купюр убирает, вынимает сигу изо рта. - Опять дел наворотила? Я разбираться больше не буду, пусть сама выкручивается.
А Турбо шуршит карманами, на стол молча кольцо кладет.
- Это че? Все? Прошла любовь, завяли помидоры? - усмехается Кащей.
- Кольцо? - Вахид оборачивается на друга. Турбо на него не смотрит, кивает.
- Я не понял, че с вами такое? Мне кто-нибудь объяснит? А?
В подсобке на секунду становится тихо, Зима глядит куда-то сквозь, а Кащей хмурится только сильнее, раздражительно выбрасывает сигарету в пепельницу.
- Похороны, - Вахид прокашливается. - Завтра.
- Какие похороны? - Кащей вертит головой, переводит взгляд с Турбо на Зиму, тянется за новой сигаретой, поджигает.
- Киры.
Кащей замирает, сигой не затягивается, молчит, а после вынимает сигарету, протирает лицо, глаза.
- Блять, - выругивается.
- Я сам все организую, - продолжает Ваха. - Сами не приходите. Запрещаю.
- Че случилось-то? - не унимается Кащей. - Кто, где, когда. Кто Кирюшу тронуть посмел? Зубра угандошили, долги все уплачены. Как?
- Застрелилась, этим, - Зима кидает на стол пистолет. - У бати забрал.
Кащей смотрит на пушку, та поблескивает в тусклом свете.
- А ублюдков уже мусора забрали, - добавляет. - Даже... Ничего сделать не могу, - заканчивает на выдохе.
- Дела, - Кащей рвано проводит рукой по волосам. - Сука, - пинает стол. - Зима, возьми на похороны из общака.
- Ни копейки не возьму, - Зима хватается за ручку двери, открывает. - Ее черным накачали. Который мы толкали, - и дверь за собой захлопывает.
За другом поднимается Турбо, ничего не говорит. У двери его голос Кащея останавливает.
- Это, получается, я ее тогда в последний раз видел, - бормочет старший. - Ты бабки брать будешь?
А Турбо вместо ответа уходит, оставляя Кащея одного в подсобке с разложенными на столе деньгами. Кащей смотрит перед собой несколько секунд и сметает деньги в сторону, ухватывает бутылку с пола.
Вахид не помнит себя, пока держит гроб, пока стоит над свежей могилой, пока отец его хлопает по плечу. Помнит только, как протянул дядьке деньги за похороны, а тот только ответил, что ему уже передали. Зима знает кто, но ничего говорит. Стоит над бледным надгробием, не дергается, закуривает, а когда перед его глазами появляется знакомая рука с цветами, только взгляд поднимает. Сил ругаться на Турбо не обнаруживает. Белые гвоздики тонут в красных венках, сливаются со снегом.
- И больше ни слова, - произносит твердо Зима. - Никогда о ней больше не говори. Ни ты, ни я.
- Слово пацана, - чуть помедлив, отвечает Турбо. - Ты не виноват.
- Турбо, - почти рычит Зима сквозь зубы.
- Это я, - но Турбо прерывается, Вахид его за грудки хватает, встряхивает, безумным взглядом мечется по лицу друга.
- Замолчи. Заткнись, закрой свой поганый рот. Если бы я, - сглатывает, трясет за воротник. - Если бы я тогда с разъездом ебаным не поцапался, никто бы из вас ее бы не знал. Если бы удержал, если бы запер...
- И? А я? Я тоже, - кричит. - Не углядел. И Кристина эта, и, - но не договаривает, голову задирает, моргает. - Ненавижу. Ненавижу. Кира из-за этой грязной ебучей шлюхи.
- Да ты все о своем, друг, - сплевывает. - Уходи, - отпихивает Турбо.
- Не уйду.
Зима хотел развернуться и ударить Турбо, но рука не поднялась. Они так и стояли там, пока не стемнело. Турбо, кажется, спросил у Вахи тачку отца, а Ваха ему ключи кинул и остался так, сгорбленной фигурой, смотреть на жестокие буквы, складывающиеся в родное имя. Имя, которое гулким эхом отдается в голове, проносится смехом, всхлипами, улыбками - всем сразу. И зажигаются фонари, тянутся тени по дороге.
Кащей расцеловывает в щеки какую-то деваху. Он не знает ее имени. В подсобке звучит веселая музыка. Девчонка встает, танцует, тянет за собой Кащея, а тот ее отпихивает, приседает, вынимает из-за ремня пистолет, кидает в сейф к деньгам, захлопывает. А после плюхается на диван, привычными движениями задирает рукав левой руки, достает шприц.
- Дорогая, не поможешь?
- Ой, сейчас, - отвечает деваха, приседает, вкалывает шприц. А Кащей глаза закрывает, бормочет:
- Я был только тем, чего ты касалась ладонью... Родная, погромче! Погромче музыку! - отклоняется, тише заканчивает. - Так, бросаем то в жар, то в холод, то в свет, то в темень... Блять. В мирозданьи потерян, кружится шар. Кружится шар. Кто ты, мой новый герой? Ты будешь здесь, я знаю, - воет, подпевает.
Отец проходит мимо кабинетов участка, за ним идет Зима.
- Вахид, только без зверств, - открывает дверь. - А так, делай, что знаешь. Киру уже не вернуть, - пропускает сына вперед. - А я в Москву уезжаю. Давай, - хлопает Ваху по плечу. - Это он, - кивает в сторону, задерживается, смотрит на стеклянное лицо сына, губы поджимает и дверь закрывает.
Отец оставляет Вахида в кабинете наедине с Болтом. Зима не помнит его лица, кажется, он его до этого ни разу не видел. Но рожа усмехается, вскидывает брови.
- И че? Что ты делать будешь? Она ж сама, - брыкается связанный на стуле.
А Зима молчит.
- А мне и двадцати не дадут. Десятку, может, - продолжает, сплевывает в сторону. - Я же ее даже не тронул.
Зима смотрит на лыбящегося Болта, ничего не говорит, только замахивается и ровно бьет парня по носу, отчего тот со стулом заваливается на бок, сплевывает кровь, смеется.
- И все?
Вахид подходит к столу, дергает шкафчики комода.
- Будешь, как твоя сука, линейкой меня пилить? Ну? Че ты делать будешь?
Зима выпрямляется, в руках поблескивают ножницы. Вахид приседает перед парнем на корточки, ухватывает его голову за волосы, молчит. А тот улыбается, рвано дышит.
- Слабак, - плюет Болт и кричит.
Зима ножницами разрывает ткань брюк, режет, не глядя, поворачивает в разные стороны. Болт корчится, орет громче и громче, раздирая глотку. В кабинет врывается отец, что-то кричит, оттаскивает сына, зовет подмогу. А Зима выпрямляется, откидывает ножницы в сторону, сплевывает, размазывает чужую кровь по лицу. Крики Болта не прекращаются, мимо проносятся люди в форме, а Вахид дышит ровно и вдруг обнаруживает, что в помещении не только ор искалеченного, но и хохот. Зима истерически смеется, скатывается по стенке вниз, голову руками накрывает. Алихана уже увели, а Вахид продолжает. До боли в животе, до того момента, пока хохот не превращается в рыдания.
Турбо едет прямо по дороге, сворачивает. Светает. А Турбо останавливается, прижимается лбом к рулю, закрывает глаза. На улице рассвет, на улице солнце, на улице хорошо, свежо, морозно. Волга тянется к горизонту, отсвечивает снегом и льдом. В мыслях картины, в мыслях когда-то еще не остывшее утро, ее руки на его плечах, ее губы на его губах, снег за шиворотом, гулкое сердцебиение. Если бы, если бы он знал, то, может быть, поступил бы по-другому. В ДК затанцевал, закружил, не стал бы грубить, а заглушил возмущения нежными поцелуями. Обнял бы. Прижал к себе. Не отпустил. Кольцо сам бы выбрал, протянул бы его здесь, на этом месте, прошептал бы, что любит, хотя никогда не говорил этого вслух. И извинился бы. Он бы за все извинился.
А Вахида впихивает в квартиру отец, что-то говорит, повторяет, забирает чемоданы, дверь захлопывает и оставляет сына одного в коридоре. Зима проходит в комнату, включает пластинку, ждет пока заиграет музыка и сносит проигрыватель с комода, топчет ногами, сдирает шторы, сдирает плакаты, ломает пластинки. Зима кричит, бьет стену, сдирает костяшки в кровь, не может успокоиться. И грохот стихает. На грязный пол к ботинкам падает подушка и одеяло. Вахид обессиленно опускается на пол, кладет голову на мягкую поверхность подушки, прижимает колени к груди. В квартире тихо тикают часы, а Ваха плачет.
Когда убивают Адидаса, когда Турбо вырывается из рук ментов, Зима снова смеется. Смеется без сожалений. Лето так и не наступило. А Вахид Зималетдинов, по кличке Зима, был застрелен в подъезде собственного дома седьмого октября 1995 года. На его могилу так никто и не пришел.
Конец.