Лилии | Адель Шайбакова

P.S от автора
это глава безумно важная для понятия характера и поведения Адель. пожалуйста,прочитайте ее внимательно. В данной главе описывается этот же день,эти же события,только от ее лица.

Утро Адель началось в пять тридцать.

Она лежала в своей постели - большой, слишком большой для одного человека, - и смотрела в потолок. Квартира, которую она снимала после расставания с Кариной, была просторной, светлой, в престижном районе. Но она никогда не чувствовала себя здесь дома.

Дом - это было другое место. Маленькая однушка на первом этаже старого дома, с вечно капающим краном и скрипучими половицами. Место, где они с Кариной красили стены в персиковый цвет и выбирали занавески. Место, где смех Карины во время готовки завтрака был слышно повсюду. Место, где Мелисса, тогда ещё крошечный котёнок, спала между ними на подушке.

Адель села на кровати и провела рукой по коротким кудрявым волосам. В зеркале напротив отражалась девушка, которую она сама не всегда узнавала. Острые скулы, холодный взгляд, накаченные руки. Пацанка - так называли её всю жизнь. Она привыкла к этому слову, даже полюбила его. Оно было её бронёй.

Но сегодня броня трещала по швам.

Вчерашний разговор с Кариной не шёл из головы. «А я нет, Адель».

Эти слова жгли, как клеймо. Потому что они были правдой. Жестокой, неумолимой правдой.
По крайней мере, так ей казалось.

Адель встала, приняла холодный душ, оделась в свой обычный стиль - тёмно-синий костюм, белая рубашка, белые форсы. Никакой нежности и пастельных тонов - все строго и по факту.

За завтраком она проверила инстаграм. Профиль «nastya_white» всё ещё был в подписках, но Адель больше не могла смотреть на эти фотографии. «С моим солнышком». «Год вместе». Ложь. Всё это было ложью.

Она зашла в свой профиль и методично, одну за другой, удалила все совместные фотографии с Настей. Это заняло около получаса. Когда последняя фотография исчезла, Адель почувствовала странное облегчение. Будто она сняла с себя тяжёлый груз.

Она знала, что Настя заметит. Знала, что будет скандал. Но ей было всё равно.

Потом она открыла профиль «misskari». Карина редко постила что-то - последнее фото было трёхмесячной давности: Мелисса, свернувшаяся калачиком на старом пледе. Подпись: «Моё сокровище».

Адель долго смотрела на это фото. На чёрную кошку с голубыми глазами - точь-в-точь как у Карины. На плед, который она сама связала когда-то. На то, как Мелисса выглядела умиротворённой и счастливой.

Карина сохранила кошку. Сохранила плед. Сохранила их общие воспоминания, даже когда сама Адель пыталась всё уничтожить.

Она выключила телефон и поехала на работу.

***

Весь день Адель провела в состоянии, близком к безумию.

Она видела Карину - красивую, собранную, в тёмно-зелёном платье, на этих ненавистных шпильках. Видела, как она улыбается гостям, как профессионально выполняет свою работу, как перебрасывается парой слов с Максимом.

И каждое её движение, каждая улыбка, каждый взгляд в сторону бара отзывались в груди Адель острой болью.

Она цеплялась к Карине по мелочам - придиралась к причёске, к работе с бронями, к недостаточно широкой улыбке. Она сама ненавидела себя за это. Но ничего не могла поделать. Злость, обида, ревность - всё это требовало выхода, и Карина становилась мишенью.

А потом случился инцидент с Петровыми.

Адель слышала, как женщина повышает голос, и пришла на шум. Увидела Карину - бледную, сжимающую кулаки, но сохраняющую профессиональное спокойствие. И что-то внутри неё щёлкнуло.

Она не могла позволить, чтобы Карину унижали. Не перед ней. Не перед кем-либо.

Она разрулила ситуацию, признала правоту Карины, кратко ответила на её благодарность и ушла. Не пытаясь развить диалог и вымаливать прощение. Потому что не заслуживала его. Потому что все её утренние придирки были несправедливыми и мелочными. Потому что она сама создала эту войну, а Карина просто защищалась.

Вечером, перед закрытием, Адель заказала доставку цветов. Нежно-розовые лилии - любимые цветы Карины. И короткую записку: «Ты умница».

Она не подписала, от кого. Не хотела давить. Просто хотела, чтобы Карина знала - кто-то видит, как она старается. Все её усилия не зря. Кто-то ценит её.

Даже если этот кто-то не имеет права быть рядом.

***

После закрытия ресторана Адель задержалась в своём кабинете. Она сидела в кресле, глядя на увядающие лилии в вазе, и пыталась собраться с мыслями.

Дверь открылась без стука.

Настя.

Блондинка вошла, и её лицо, обычно сияющее фальшивой улыбкой, было искажено гневом.

- Ты удалила все наши фото, - сказала она вместо приветствия.

Адель подняла глаза. Её разноцветные - голубой и карий - смотрели холодно, без тени эмоций.

- Удалила.

- Почему?

- Захотела.

Настя опешила от такой прямоты. Она привыкла к другой Адель - той, что хоть как-то старалась сглаживать углы. Сейчас перед ней сидел человек, полностью закрывшийся в своей броне.

- Захотела? - переспросила Настя, и её голос дрогнул. - И всё? Никаких объяснений?

Адель откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди. Пирсинг в брови блеснул в свете лампы.

- Я не обязана перед тобой отчитываться за свои действия в соцсетях.

- Не обязана? - Настя шагнула ближе к столу. - Мы вместе, Адель. Год вместе. И ты вдруг начинаешь вести себя как чужая. Удаляешь наши совместные фото, избегаешь меня, смотришь сквозь меня. Это началось ровно в тот день, когда здесь появилась она.

Адель не шелохнулась. Только желваки на скулах чуть напряглись.

- Я работаю. У меня ресторан. Много дел.

- Дела? - Настя горько усмехнулась. - Раньше у тебя тоже были дела, но ты находила для меня время. А теперь ты находишь время только для того, чтобы пялиться на свою бывшую, которая сука живет в какой-то пизде и может быть надеется, что ты прибежишь к ней обратно и будешь обеспечивать.

В комнате повисла звенящая тишина. Адель медленно, очень медленно поднялась из кресла. Её движения были плавными, как у хищника перед броском. Она обошла стол и остановилась напротив Насти. Разница в росте стала очевидной - Адель возвышалась над блондинкой почти на полголовы.

- Что ты сейчас сказала? - её голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звенела сталь.

Настя поняла, что перегнула, но отступать было поздно.

- Ты слышала, - она вздёрнула подбородок. - Эта детдомовская подстилка...

- Закрой рот.

Два слова. Ровно два слова, произнесённых с такой ледяной яростью, что Настя физически отшатнулась.

- Ты не будешь говорить о ней, - продолжила Адель всё тем же тихим, убийственно спокойным голосом. - Никогда. Ни при мне, ни за моей спиной. Ты поняла?

- Адель, я...

- Ты поняла?

Настя сглотнула. В её голубых глазах заблестели слёзы - на этот раз, кажется, настоящие.

- Почему ты так с ней? - прошептала она. - Почему она для тебя всё ещё что-то значит? Ты же сама от неё ушла. Сама говорила, что между вами всё кончено. Что ты не хочешь её видеть.

Адель молчала. Её лицо оставалось непроницаемым, только колечко в нижней губе чуть дрогнуло - единственный признак того, что внутри неё что-то происходит.

- Что у тебя с ней было такого, чего нет со мной? - продолжала Настя, и её голос срывался. - Она же брошенка. Родители от неё отказались. У неё ни денег, ни статуса, ни будущего. Что ты в ней нашла?

- Уходи, Настя.

- Нет, я хочу услышать ответ! Ты меня любишь? Или ты всё ещё сохнешь по своей Кариночке, которая даже смотреть на тебя не хочет после того, что ты с ней сделала?

Адель резко развернулась. В её разноцветных глазах полыхнуло что-то тёмное, опасное.

- Я сказала - уходи.

- Или что? Уволишь меня? - Настя истерически рассмеялась. - Давай, уволь. Покажи всем, какая ты крутая директорша. Как ты разбрасываешься людьми, которые тебя любят.

Адель сделала шаг к двери и открыла её настежь.

- Выйди из моего кабинета. Сейчас.

Настя стояла, дрожа всем телом. Слёзы текли по её щекам, размазывая идеальный макияж.

- Ты пожалеешь, - прошептала она. - Вы обе пожалеете. Она тебя никогда не простит. А когда она снова растопчет твоё сердце, меня уже не будет рядом, чтобы собирать осколки.

- Я не просила тебя собирать мои осколки, - ровно ответила Адель. - Уходи.

Настя всхлипнула, схватила свою сумочку и выбежала из кабинета. Её каблуки простучали по коридору, затихая вдали.

Адель закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза. Глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках.

Она знала, что этот разговор - не конец. Настя не успокоится. И теперь её мишенью станет Карина.

Адель вернулась к столу и тяжело опустилась в кресло. Лилии в вазе поникли ещё сильнее, роняя лепестки на полированную столешницу.

***

Адель вышла из ресторана около десяти вечера. У служебного выхода она остановилась, чтобы вдохнуть холодный осенний воздух, и увидела их.

Карина и Максим шли по противоположной стороне улицы, направляясь к бару. Они о чём-то разговаривали, и Карина смеялась - искренне, легко, так, как не смеялась с ней уже очень давно.

Максим что-то сказал, и Карина снова рассмеялась, запрокинув голову. Её глаза сияли в свете уличных фонарей.

Адель стояла и смотрела, чувствуя, как внутри всё рушится.

Она сама отпустила Карину. Сама разрушила то, что у них было. Сама толкнула её в объятия другого человека.

Но видеть это своими глазами было невыносимо.

Она села в машину, захлопнула дверь и завела двигатель. Город за окном поплыл, размываясь в огнях витрин и фонарей.

И по дороге домой Адель начала вспоминать. Вспоминать Карину.

А Карина занимала значимую роль в жизни Адель. Безумно значимую.

Адель помнила своё детство в деталях - ярких, болезненных, как осколки стекла под босыми ногами.

Она родилась в богатой семье. Отец - успешный адвокат, мать - владелица сети салонов красоты. Деньги, статус, связи - у них было всё. Кроме одного.

Любви.

Адель не помнила, чтобы родители когда-нибудь обнимали её. Не помнила, чтобы мать читала ей сказки на ночь или отец учил кататься на велосипеде. Вместо этого были няни, гувернантки, репетиторы. Бесконечная череда наёмных людей, которые выполняли свои обязанности и исчезали.

Родители вкладывались в неё финансово, но не эмоционально. Они оплачивали лучшие школы, лучших учителей, лучшие секции. Но они никогда не спрашивали, чего хочет сама Адель. Чего она боится. О чём мечтает.

Когда Адель было семь, она впервые попыталась привлечь их внимание. Разбила дорогую вазу в гостиной - антикварную, привезённую отцом из Италии. Она стояла над осколками и ждала. Ждала, что родители наконец заметят её. Накричат, накажут - всё что угодно, лишь бы не это вежливое равнодушие.

Отец действительно заметил. Он вошёл в гостиную, увидел осколки, увидел Адель - и ударил её. Впервые, но не в последний раз. Ударил молча, без крика, без эмоций. Просто развернул и ударил ладонью по лицу.

- Ты знаешь, сколько стоила эта ваза? - спросил он спокойно. - Ты никогда не сможешь возместить этот ущерб. Никогда не сможешь быть достаточно хорошей, чтобы оправдать своё существование.

Адель не заплакала. Она просто стояла и смотрела на отца, и в этот момент что-то внутри неё сломалось. Или, наоборот, закалилось.

С тех пор она начала «херовертить» - как говорили воспитатели. Красила волосы в неестественные цвета, прокалывала уши и брови, носила странную одежду, слушала громкую музыку. Она делала всё, чтобы родители обратили на неё внимание. Но чем больше она бунтовала, тем холоднее они становились.

В четырнадцать лет она проколола губу и бровь. В пятнадцать - сделала первую татуировку. В шестнадцать - заявила, что не будет поступать на юридический, как хотел отец.

Этого оказалось достаточно.

Родители собрали её вещи и отвезли в учреждение для трудных подростков. «Пока не исправишься, будешь жить там», - сказала мать, даже не выйдя из машины. Отец просто молчал.

Адель не плакала. Она уже давно разучилась плакать.

В учреждении она познакомилась с Кариной.

Карина была другой. Она жила в соседнем корпусе - детском доме, куда её отдали родители. У неё не было денег, не было статуса, не было ничего, кроме старой книги с засушенными лилиями и удивительной способности выживать.

Адель помнила их первую встречу так ясно, будто это случилось вчера. Карина стояла у старого кованого забора, разделявшего их территории, и смотрела на неё голубыми глазами - такими же голубыми, как у Мелиссы сейчас. Она спросила: «Что читаешь?» - и этот простой вопрос изменил всё.

Карина стала для Адель всем. Первым человеком, который видел не трудного подростка, не пацанку, не проблему, которую нужно исправить. А просто её. Адель. Со всеми её страхами, травмами, колючками.

Карина не боялась её колючек. Она пробиралась сквозь них - медленно, осторожно, но неумолимо. Она держала Адель за руку, когда той было страшно. Она слушала её бесконечные монологи о родителях, о боли, о ненависти. Она целовала её на старом чердаке, пока за окном шёл дождь.

С Кариной Адель впервые почувствовала, что такое дом. Не место - чувство. Чувство, что тебя ждут. Что ты нужна. Что ты - не ошибка, которую нужно исправить, а человек, которого можно любить.

Когда они съехались после выпуска, Адель была счастлива. По-настоящему счастлива. Маленькая однушка, скрипучие половицы, капающий кран - всё это было их миром. Их домом. Их жизнью.

А потом Адель всё разрушила.

Она не могла точно сказать, когда начался этот процесс саморазрушения. Может быть, когда она увидела, как Карина устаёт на двух работах, чтобы оплатить аренду. Может быть, когда поняла, что сама не может дать ей ничего, кроме своей сломанной любви. Может быть, когда в очередной раз сорвалась на Карину из-за мелочи и увидела в её глазах страх - тот самый страх, который она видела в зеркале каждый день.

Адель боялась. Боялась, что она - как её родители. Что она не умеет любить, не разрушая. Что она испортит Карине жизнь, как её родители испортили жизнь ей.

И она ушла. Ушла, не объяснив ничего, потому что не умела говорить о чувствах. Потому что слова застревали в горле, превращаясь в острые осколки. Потому что легче было уйти молча, чем признаться в своей слабости.

После расставания Адель пыталась забыться. Работа, работа, ещё раз работа. Она с головой ушла в создание «Bianco» - ресторана, который должен был стать её новым началом. Лилии повсюду - напоминание о Карине, о том, что она потеряла.

Потом появилась Настя.

Настя была... удобной. Она не задавала сложных вопросов, не пыталась залезть в душу, не требовала ничего, кроме присутствия. Она была красивой, улыбчивой, лёгкой. С ней можно было ходить в кино, ужинать в ресторанах, делать красивые фотографии для инстаграма. С ней можно было притворяться, что жизнь продолжается.

Но Адель никогда не любила её. Никогда.

Карина была другой. Карина была всем. Карина видела её настоящую - сломленную, колючую, испуганную, - и всё равно оставалась рядом. Карина заставляла её чувствовать. Заставляла быть живой.

С Настей Адель просто существовала. С Кариной она жила.

Теперь, сидя в машине и глядя на огни ночного города, Адель понимала это с кристальной ясностью. Она потеряла единственного человека, который делал её жизнь осмысленной. Потеряла по собственной глупости, по собственной трусости.

И теперь Карина смеялась с другим. Улыбалась другому. Шла в бар с другим.

Адель сжала руль так, что побелели костяшки пальцев.

Она не имела права ревновать. Не имела права злиться. Не имела права хотеть вернуть то, что сама разрушила.

Но она ревновала. Злилась. Хотела.

Машина остановилась у её дома - престижного, дорогого, пустого. Адель заглушила двигатель и ещё долго сидела в тишине, глядя на тёмные окна своей квартиры.

Она вспомнила слова Карины: «Я год пыталась воссоздать себя из пепла».

Карина была сильной. Всегда была. Она пережила детский дом, пережила предательство родителей, пережила расставание с Адель. Она собрала себя по кусочкам и пошла дальше.

А Адель... Адель всё ещё стояла на том самом месте, где год назад закрыла дверь их общей квартиры. Она не двигалась вперёд. Она просто заморозила себя, спряталась за работой, за Настей, за образом сильной и независимой пацанки.

Но внутри она оставалась той же испуганной девочкой, которую родители отвезли в учреждение для трудных подростков. Девочкой, которая не умела любить, не разрушая. Девочкой, которая разрушила единственное хорошее, что у неё было.

Адель вышла из машины и поднялась в свою пустую квартиру. Включила свет, прошла на кухню, налила стакан воды. Руки дрожали.

Она достала телефон и открыла профиль «misskari». Фотография Мелиссы всё ещё была там. Голубые глаза кошки смотрели прямо в камеру, и Адель чувствовала, как к горлу подступает комок.

Мелисса. Их кошка. Их общая кошка, которую Адель нашла у мусорных баков и принесла домой, потому что не могла пройти мимо. Карина тогда взяла котёнка в ладони, посмотрела в его испуганные глаза и сказала: «Мелисса». И котёнок стал их.

Адель отложила телефон и закрыла лицо руками.

Она не знала, что делать дальше. Не знала, как вернуть то, что потеряла. Не знала, возможно ли это вообще.

Но она знала одно - она не может просто сдаться. Не сейчас. Не после того, как снова увидела Карину. Не после того, как поняла, что всё ещё скучает по ней.

Завтра будет новый день. Она снова наденет свой костюм, зайдёт в ресторан, будет директором. Будет смотреть на Карину издалека и делать вид, что всё в порядке.

Но что-то должно измениться. Должно.

Адель ещё не знала, что именно. Но она была готова искать ответ.

Даже если на это уйдёт целая вечность.

—————
жду отзывы,всех цемаю