Влюбленные дьяволы.

Элли стояла у окна в одной из гостевых комнат особняка Майклсонов, невидящим взглядом уставившись на раскинувшийся перед ней сад. Капли дождя стекали по стеклу, словно вторя её собственным слезам, которые она уже не могла сдержать.

«Продлить пребывание здесь…» — мысленно повторила она, перекатывая слова на языке, будто пробуя их на вкус. Мысль казалась одновременно пугающей и спасительной.

С одной стороны, этот дом был чужим — величественный, холодный, пропитанный вековой историей семьи, к которой она никогда по‑настоящему не принадлежала. Высокие потолки давили, антикварная мебель смотрела на неё с молчаливым укором, а длинные коридоры эхом разносили каждый её шаг, напоминая о том, как она здесь одинока.

Но с другой… Здесь был Элайджа. Тот, кто не отвёл взгляд, когда она разваливалась на части. Тот, чьи объятия стали единственной опорой в этом обрушившемся мире. Рядом с ним она хотя бы не одна — а остаться сейчас наедине со своим горем означало утонуть в нём без шанса вынырнуть.

Элли обхватила себя руками, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Всё произошло так быстро, что она не успела осознать, не успела подготовиться. Теперь реальность обрушилась на неё всей своей тяжестью.

Хотелось поговорить с Ребеккой — поделиться болью, услышать слова поддержки, просто почувствовать, что она не совсем чужая в этом доме. Но после случившегося между ними повисла ледяная тишина. Ребекка видела всё: и её позор, и замешательство, и беспомощность. Сможет ли она теперь смотреть на Элли без тени осуждения?

Как я вообще смогу здесь оставаться? — думала она, прижимая ладонь к груди, где болезненно сжималось сердце. — Каждый уголок напоминает о том, чего я не заслуживаю: о семье, о поддержке, о принадлежности…

Но тут же другая мысль, тихая и настойчивая, пробилась сквозь отчаяние: А где ещё мне быть?

Возвращаться в дом, где всё кричит о матери, где каждая вещь хранит её прикосновение, где стены будто шепчут: «Её больше нет» — это означало бы добровольно заточить себя в тюрьме из воспоминаний. Здесь, в особняке Майклсонов, по крайней мере, есть люди. Есть хотя бы иллюзия защиты.

Элли глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Решение давалось тяжело, но выбор, похоже, был очевиден. Она останется. Пока что — просто останется. А дальше… Дальше будет видно.

За один день… — с горечью подумала Элли. — За один этот ублюдский день, меня унизили в глазах их семьи. Я поцеловалась с Колом… С чёрт его дери, Майклсоном. И потеряла ту, кого любила больше всех.

Она глубоко вдохнула, пытаясь собрать себя по кусочкам, и направилась в свою комнату. Войдя, остановилась на пороге, оглядывая знакомое пространство. Кровать с тяжёлым бархатным покрывалом, старинные шкафы, зеркало в резной раме — всё это вдруг показалось чужим, будто она вернулась в дом после долгого отсутствия.

Элли подошла к зеркалу. Её отражение поразило её: бледное лицо, тёмные круги под глазами, распушенные волосы, прилипшие к влажным щекам. Усталость читалась в каждом движении, в каждой линии тела. Она медленно расстегнула платье, сняла его и аккуратно повесила на спинку стула. Затем надела лёгкую ночную сорочку — кружевную, на тонких бретельках, такую нежную, что она почти не ощущалась на коже.

Девушка решив, что нужно отыскать блондинку, глубоко вдохнула, расправила плечи и уверенно вышла из комнаты. Тихие шаги эхом отдавались в длинном коридоре особняка. Где искать Ребекку? В голове сама собой всплыла мысль: библиотека. Да, скорее всего, Ребекка могла быть там — в тишине, среди книг, где можно укрыться от суеты и тяжёлых мыслей.

Бесшумно ступая по мягкому ковру, Элли направилась к лестнице. В доме царила непривычная тишина — ни голосов, ни шагов, только далёкий стук дождя по стёклам. Спустившись на первый этаж, она свернула в боковой коридор и вскоре оказалась перед массивными дверями библиотеки.

Осторожно толкнув дверь, Элли вошла внутрь. Величественные книжные стеллажи уходили под самый потолок, образуя лабиринт из проходов. Воздух здесь был пропитан запахом старой бумаги и дерева — терпкий, успокаивающий аромат. Она на мгновение замерла, прислушиваясь к тишине, а затем шагнула вглубь, осторожно обходя высокие стеллажи.

Взгляд невольно поднимался к верхним полкам — туда, где в полумраке скрывались старинные фолианты в кожаных переплётах. Элли засмотрелась на позолоченные корешки, пытаясь разобрать выцветшие надписи, и не заметила, как углубилась в лабиринт стеллажей.

Сделав ещё шаг, она внезапно врезалась в кого‑то — резко, неожиданно. Подняв глаза, Элли увидела перед собой Кола. Он стоял прямо перед ней, ничуть не удивлённый, будто знал, что она здесь, будто специально ждал в этом укромном уголке библиотеки.

Его поза была привычно вальяжной: одна рука небрежно опиралась на край стеллажа, вторая покоилась в кармане брюк. Взгляд — холодный, оценивающий, но в глубине чего‑то едва уловимого — не то насмешки, не то скрытого интереса. Он возвышался над ней, подчёркивая разницу в росте и силе, властно доминируя над хрупким девичьим телом.

— Ищешь кого‑то? — произнёс он низким, чуть хрипловатым голосом, в котором звучала знакомая издёвка. — Или просто любишь бродить по тёмным углам?

Элли отступила на полшага, инстинктивно выпрямившись. Сердце забилось чаще — не от страха, а от странного напряжения, возникшего между ними. Она вспомнила его слова после того поцелуя: *«Никогда больше так не делай»*. Они до сих пор звенели в ушах, создавая невидимую преграду между ними — холодную, колючую, почти осязаемую.

— Я… — она запнулась, но тут же взяла себя в руки. — Я искала Ребекку.

Кол слегка склонил голову набок, изучая её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, всё ещё отмеченное печатью горя. Его губы тронула едва заметная усмешка.

— Неудивительно, что не нашла, — протянул он. — Ребекка не из тех, кто прячется в библиотеках, когда на душе тяжело. Она идёт туда, где громче музыка и крепче вино.

Элли сжала пальцы в кулаки, стараясь не выдать эмоций. В его словах была доля правды — и это задевало. Но ещё больше её задевало то, что Кол, кажется, знал о ней и её близких больше, чем следовало.

— А ты? — неожиданно для самой себя спросила она. — Почему ты здесь? И почему выглядишь так, будто ждал меня?

Кол медленно выпрямился, отходя от стеллажа. Его глаза на мгновение потемнели, а улыбка стала чуть менее насмешливой.

— Скажем так, — произнёс он, делая шаг ближе, — я предпочитаю наблюдать за событиями издалека, но достаточно близко, чтобы не упустить самое интересное.

Элли почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она стояла, не в силах пошевелиться, зажатая между стеллажом и этим непредсказуемым мужчиной, чьи слова и поступки никогда нельзя было предугадать.

Кол чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что‑то новое — не просто насмешка, а острый, жадный интерес. Он протянул руку, но не коснулся — замер в дюйме от её плеча, дразня этой близостью, заставляя чувствовать каждую секунду нерешительного жеста.

— Ты вся дрожишь, — тихо произнёс он, и его голос звучал почти ласково, но в нём всё равно сквозила властность. — От холода? Или от чего‑то ещё?

Элли сглотнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Мысли путались: «Сегодня умерла моя мать… Это неправильно, это так неправильно…» Но тело не слушалось разума. Кожа горела там, где его взгляд будто касался её — невесомо, но обжигающе.

Она никогда прежде не испытывала ничего подобного. Никто и никогда не смотрел на неё так — не сверлил взглядом, не раздевал глазами, не заставлял чувствовать себя одновременно такой уязвимой и такой желанной. Её тело было нетронутым, неопытным — и именно поэтому каждая клеточка сейчас реагировала с удвоенной силой: жар разливался по венам, колени подгибались, дыхание срывалось.

И вдруг — она даже не заметила, как это произошло, — Элли подалась вперёд. Всего на дюйм, почти неосознанно. Её руки дрогнули, пальцы слегка коснулись его груди. Она ещё колебалась, но что‑то внутри подталкивало её, требовало хоть на мгновение забыть о боли, о потере, о вине…

Не успев до конца осознать свой порыв, Элли потянулась к его губам. В этот миг Кол резко прижал её к себе — так близко, что её босые, замёрзшие ножки невольно встали на его обувь. Ощущение твёрдой кожи ботинок под ступнями, тепло его тела, сила его рук — всё это ошеломило её.

Его тяжёлые, властные руки сомкнулись на её талии, прижимая к себе так крепко, что она отчётливо почувствовала нарастающее напряжение в его паху. Поцелуй стал глубже, требовательнее — его язык настойчиво раздвинул её губы, подчиняя, овладевая.

Элли невольно застонала — звук получился приглушённым, почти жалобным, но всё равно слишком громким в тишине библиотеки. В тот же миг Кол слегка отстранился, не разрывая поцелуя, и хрипло прошептал:

— Тише, — его губы едва касались её, дыхание смешивалось. — Эли-за-бет, мы в месте где такие звуки не предусмотрены.

Он снова накрыл её рот своим — на этот раз ещё более жадно, но одновременно как будто чуть осторожнее, напоминая о необходимости сдерживать звуки, которые рвались наружу.

В голове Элли билась единственная мысль: «Так нельзя. Сегодня погибла моя мать, а я…» Она попыталась отстраниться, но его руки держали крепко, не отпускали.

Тело отзывалось на его прикосновения так остро, так бурно, будто жаждало их всю жизнь. Но в то же время внутри всё кричало: «Остановись! Это неправильно!» Она была неумелой во всех страстях — и это делало ощущения ещё более яркими, почти невыносимыми. Каждое движение, каждый жест были для неё внове: жар его дыхания, тяжесть рук, вкус его губ… Всё это ошеломляло, сбивало с толку, лишало воли.

Эл рванулась назад — резко, порывисто, разрывая поцелуй. Губы горели, грудь часто вздымалась, глаза наполнились слезами. Она отшатнулась, прижимая ладонь ко рту, будто пытаясь стереть следы этого поцелуя.

— Нет, — выдохнула она, голос дрожал.