Влюбленные дьяволы.

Элли выжидала, стоя у массивных дубовых дверей особняка, машинально теребя край рукава. Холодный ветер шевелил пряди волос, выбившиеся из причёски, но она почти не замечала холода. Взгляд то и дело скользил в сторону дорожки, ведущей к воротам, — она ждала Элайджу.

В голове всё ещё эхом отдавались слова и интонации Кола, ощущение его пылающих, требовательных губ на ее мягких, чистых, почти бархатных, не желало стираться из памяти. Она тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Сейчас нужно сосредоточиться на главном: визит к матери.

Прошла уже неделя с тех пор, как всё изменилось, но Элли до сих пор ловила себя на том, что мысленно прокручивает тот день снова и снова. Впрочем, сейчас это не главное. Она просто хотела увидеть маму — поговорить, обнять, убедиться, что с ней всё в порядке. Пусть теперь Марта и стала кем‑то другим, но она всё равно оставалась её матерью.

Спокойно, — мысленно приказала она себе. — Ты справишься. Ты идёшь не одна.

Звук шагов за спиной заставил её обернуться. Элайджа спускался по ступеням крыльца — безупречно одетый, с той спокойной уверенностью во взгляде, которая всегда действовала на Элли успокаивающе. Он подошёл ближе, слегка склонил голову в приветствии.

— Извини за задержку, — произнёс он ровным, мягким голосом. — Были неотложные дела внутри семьи. Ты готова?

Элли кивнула, стараясь, чтобы движение вышло уверенным.

— Да. Пойдём.

Она бросила последний взгляд на окна особняка. Где‑то там, возможно, была Ребекка, с которой они так и не поговорили, после всего что натворил из родной брат, Финн. Подставил Элизабет перед всей вампирской семьёй, но.. Может, он сделал это не с целью подставить её, тем самым унизив в глазах всех членов семьи, а, с целью показать, что тут небезопасно. Каждый угол, каждая ваза, каждая чёртова картина. Все это хранит на себе, и в себе столько воспоминаний, столько тайн. Человеку здесь не место.

Элайджа предложил ей локоть. Элли вложила в него руку — тепло его присутствия, ощущение надёжности помогли унять внутреннюю дрожь. Они зашагали по подъездной аллее, мимо аккуратно подстриженных кустов и высоких фонарей, уже зажжённых ранним вечером.

— Я знаю, насколько это непросто для тебя, — тихо сказал Элайджа, не поворачивая головы, но внимательно следя за её реакцией. — Но ты поступаешь правильно. Иногда просто быть рядом — самое важное, что мы можем дать близким.

***

Молодые годы шли по дорожке, усыпанной опавшей листвой. Каждый шаг приближал их к её дому, к Марте, — и с каждым шагом она всё отчётливее ощущала, как напряжение понемногу отпускает. Не в последнюю очередь — из‑за того, кто шёл рядом.

Элайджа не торопил, не задавал лишних вопросов, но его присутствие действовало на Элли успокаивающе. Он просто был рядом — и этого хватало. В его манере держаться, в сдержанной улыбке, в том, как он чуть замедлил шаг, подстраиваясь под её ритм, читалась такая глубокая, спокойная уверенность, что Элли невольно расслабилась. Плечи опустились, дыхание стало ровнее.

— Знаешь, — тихо сказала она, не поднимая глаз, — иногда мне кажется, что ты единственный, кто действительно понимает, что со мной происходит. Без осуждения, без попыток что‑то исправить… Просто принимаешь всё как есть.

Элайджа слегка повернул голову, и в его взгляде мелькнуло что‑то тёплое — почти отеческое, но в то же время наполненное искренней заботой.

— Потому что ты этого заслуживаешь, — ответил он мягко. — Ты имеешь право на поддержку, на то, чтобы чувствовать себя в безопасности рядом с кем‑то. И я рад, что этим «кем-то», являюсь именно я.

Элли на мгновение прикрыла глаза, впитывая эти слова. Они отозвались в душе тихой благодарностью. Рядом с Элайджей она чувствовала себя защищённой — по‑настоящему, без оговорок. Он не пытался её изменить, не играл, не прятался за насмешками. Его надёжность была как прочный фундамент, на который можно опереться в любой момент.

Но где‑то на краю сознания, словно отзвук далёкого эха, всплыло воспоминание об его младшем брате. О его резких словах, насмешливом тоне, о том поцелуе… И всё же — даже в его грубости, в этой вечной маске цинизма, Элли когда‑то уловила проблеск чего‑то похожего. Странное, почти парадоксальное ощущение защиты. Не такой, как у Элайджи, — не открытой и спокойной, а какой‑то дикой, необузданной, словно щит, который он выставлял между ней и всем остальным миром, сам того не осознавая.

Она вздохнула, отгоняя эти мысли. Сейчас не время.

— Спасибо, — сказала Элли, чуть крепче сжав руку Элайджи. — Правда, спасибо. С тобой я чувствую, что смогу справиться с чем угодно.

Он улыбнулся — на этот раз чуть шире, и в уголках его глаз собрались лёгкие морщинки.

— Так и есть, — подтвердил он. — Ты сильнее, чем думаешь. А я всегда буду рядом.

Они подошли к калитке. Элли на мгновение замерла, глядя на знакомые ступени крыльца, на окно гостиной, где они с матерью когда‑то пили чай по вечерам. Но теперь всё было иначе. Она глубоко вдохнула, расправила плечи и сделала шаг вперёд.

Элайджа последовал за ней, оставаясь на полшага позади — не ведущий, а поддерживающий. Девушка замерла у калитки, ещё раз окинув взглядом знакомый дом. Сердце билось ровно — впервые за долгое время она чувствовала, что поступает правильно. Рядом с тысячелетним вампиром страх отступал, оставляя место тихой уверенности.

Они вошли во двор. Элли шагнула на крыльцо, подняла руку, чтобы постучать, но дверь оказалась не заперта — слегка скрипнула и приоткрылась сама.

— Мама? — позвала Элли, переступая порог. Голос прозвучал слишком громко в этой внезапной тишине. — Мама, это я…

Ответа не последовало. Тишина была какой‑то неправильной — слишком густой, слишком неподвижной. Даже шорох листьев за окном словно стих.

Элайджа чуть напрягся. Он сделал едва заметный жест рукой — призывая Элли к молчанию. Его взгляд стал острым, сосредоточенным. Элли не поняла, что именно он уловил, но инстинктивно замерла, задержав дыхание.

— Второй этаж. Спальня, — произнёс Элайджа сухо, почти отрывисто.

Сначала смысл его слов не дошёл до Элли. Она моргнула, пытаясь осознать сказанное. А потом внутри всё оборвалось. Кровь отхлынула от лица, руки задрожали.

— Что?.. — прошептала она.

Но Элайджа уже не отвечал. Он отступил в сторону, давая ей дорогу. Элли рванулась к лестнице, ноги едва держали её. Ступени проносились под ногами — одна, вторая, третья… Она почти взлетела наверх, задыхаясь, с колотящимся сердцем.

Дверь спальни была приоткрыта. Элли толкнула её — та распахнулась с тихим скрипом.

И она увидела.

Марта лежала на своей кровати — там, где Элли столько раз засыпала в детстве, прижавшись к тёплому боку матери. Постель была чистой, почти нетронутой, будто Марта только что прилегла отдохнуть. Но всё остальное кричало об ужасе.

Глаза матери были широко раскрыты — остекленевшие, пустые, застывшие в последнем мгновении. Кожа приобрела мертвенно‑серый оттенок, по ней расползлись тёмные синие прожилки, словно вены проступили сквозь поверхность, вздулись и почернели. По всему телу виднелись язвы — небольшие, но многочисленные, будто следы какой‑то внутренней коррозии.

А в сердце — прямо в груди — торчал деревянный кол. Грубый, тёмный, с зазубренным концом.

Мир перед глазами Элли поплыл. Воздух вырвался из груди судорожным всхлипом. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один — ноги не слушались, подкашивались.

— Нет… — голос прозвучал чужим, надломленным. — Нет, мама… Мама!

Она упала на колени у кровати, дрожащими руками потянулась к лицу Марты, коснулась щеки — холодной, неподвижной. Слезы хлынули потоком, застилая взгляд. Внутри разверзлась бездна — чёрная, холодная, безжалостная. Всё, что она чувствовала минуту назад — уверенность, поддержку, надежду, — рассыпалось в прах.

Элайджа появился за её спиной бесшумно. Он не стал говорить пустых слов утешения. Просто положил руку на плечо Элли — твёрдо, надёжно. И в этом прикосновении было всё: и сочувствие, и готовность быть рядом, и молчаливое обещание разобраться в том, кто это сделал.

Элли склонилась над телом матери, уткнулась лбом в край постели, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Мир рухнул.