МОЯ

Прошла неделя.

Ровно семь дней. Или, может быть, больше - время здесь вело себя странно, растягивалось, липло к коже. С того момента, как Демид привёз меня сюда - на свою территорию. Я больше не считала дни по календарю. Я считала их по ночам. По тому, как менялся свет за окном - от серого к чёрному, от чёрного к мутному рассвету. По тому, как тело постепенно переставало вздрагивать от каждого звука, как страх медленно, неохотно отпускал мышцы, оставляя после себя усталую пустоту.

Меня поселили в комнате на первом этаже. Решётки на окнах - массивные, чёрные, без малейшего намёка на декоративность. Честные, грубые, настоящие. Холодные, если дотронуться. Как в тюрьме. Я поймала себя на том, что несколько раз подходила к окну просто чтобы убедиться: да, они всё ещё здесь. Не исчезли. Не привиделись.

Комната была чистой. Светлой. Слишком аккуратной. Кровать, тумбочка, шкаф, стол у стены. Ничего лишнего. Ни одной мелочи, ни одного угла, где можно было бы спрятать что-то - или себя. Ни картин, ни фотографий, ни следов чужой жизни. Я сразу поняла: здесь всё продумано. До мелочей. Так, чтобы я не забывала, где нахожусь.

Со мной были… вежливы. И от этого становилось не по себе сильнее, чем от откровенной грубости. Никто не повышал голос. Никто не хватал за руки. Никто не угрожал напрямую. Спрашивали, удобно ли мне. Говорили спокойным, почти заботливым тоном. Как с больной. Или с опасным животным, которое нельзя спугнуть резким движением.

Иногда мне казалось, что в этом доме все словно под гипнозом. Иначе как можно объяснить то что приказ выполнялся любой, без тени сомнения. А может, просто хорошо платили. Так хорошо, что вопросы становились ненужными, а совесть тихой.

Кухарка - Роза Викторовна появлялась три раза в день. Крупная женщина, лет пятидесяти с проседью в волосах, с невероятно добрыми голубыми глазами. Приходили всегда с улыбкой, будто я и правда была дорогой гостьей, а не пленницей с решётками на окнах.

- Кушай, деточка, - говорила она мягко, расставляя тарелки. - Тебе силы нужны.

От еды, которую она приносила всегда исходил тёплый, густой запах - супы, тушёное мясо, свежий хлеб. Желудок каждый раз болезненно сжимался. Не только от голода, от противоречия. От того, как эта забота не вязалась с происходящим. От того, как легко меня кормили, будто заранее зная: убегать мне всё равно некуда.

- Я могу сама… помочь вам… - однажды осторожно сказала я, кивая на поднос.

Она всплеснула руками, словно я предложила что-то неприличное, нарушающее порядок вещей.

- Ну что ты такое говоришь? - улыбка стала ещё шире, почти натянутой. - Сиди. Кушай. Всё остальное - не твоя забота.

И уходила, аккуратно прикрывая за собой дверь, будто ставя точку.

Я ела. Потому что не есть - значит ослабеть. А слабость здесь была роскошью, которую я не могла себе позволить.

Демид не появлялся. И это пугало больше всего. Я не знала, чего он ждёт. Не знала, зачем я ему. И не знала, когда закончится это затишье. А затишье, я чувствовала это каждой клеткой, было временным.

Ночами я лежала без сна, уставившись в потолок, и ловила себя на том, что прислушиваюсь не к шагам - к тишине. Потому что именно она здесь была самым громким сигналом опасности.

Ощущение было такое, будто я здесь всегда. И будто выхода из этого дома не существует - даже если двери вдруг распахнутся.

Постепенно силы возвращались. Не резко - исподволь, осторожно, как будто тело проверяло: можно ли уже не ждать удара. Синяки бледнели, превращаясь из чёрно-фиолетовых в грязно-жёлтые, потом исчезали совсем. Боль в рёбрах почти не напоминала о себе - только иногда, при резком вдохе или неловком движении, будто шептала: не расслабляйся. Не забывай.

Доктор приходил ежедневно. Уколы. Таблетки. Мази. Всё строго по списку, без поблажек и сантиментов. Он не задавал вопросов и не смотрел дольше необходимого. Его взгляд был пустым, профессиональным. Делал своё дело - и уходил. Наверное, так было проще. Или так было приказано.

Мне даже выделили одежду. Простую. Без изысков. Но по размеру. Удобную. И - новую. Джинсы, свитер, тёплые носки, домашние штаны. Пижама, нижнее бельё. Не тюремная роба. Не чужие обноски. Это снова сбивало с толку. Слишком нормально для ненормальной ситуации. Слишком много заботы там, где должна была быть угроза.

Вещи, которые мне тогда одолжил Клим, я вернула ему лично в руки. Ещё в первый день. Он явно не ожидал.

- Спасибо, - сказала я искренне, протягивая сложенную толстовку и штаны. Носки выкинула. - Правда спасибо.

Он на секунду замялся, будто не знал, как реагировать на простую человеческую благодарность, потом кивнул.

- Не за что, - ответил просто.

День тянулся ровно, почти спокойно. Я читала старую книгу, найденную на полке, смотрела в окно на сереющее небо, прислушивалась к дому. К тому, как он дышит, как живёт своей закрытой, чужой жизнью.

К вечеру воздух в комнате стал плотнее. Я чувствовала это кожей, нутром. Так всегда бывает перед чем-то важным. Перед ударом. Перед разговором, который нельзя будет отменить.

Когда дверь щёлкнула, я не вздрогнула. Даже не подняла голову сразу. Просто медленно выдохнула. Он вошёл без спешки.

Демид.

Заполнил собой комнату так, будто она изначально была слишком маленькой для него. Куртка, тёмная футболка, тяжёлый, давящий взгляд. Он окинул меня коротким, внимательным осмотром - не как мужчина женщину, а как хищник добычу, проверяющий: окрепла ли.

- Выглядишь лучше, - сказал он наконец.

Не комплимент. Констатация. Я повернулась к нему лицом, чувствуя, как внутри всё сжимается, собирается в тугой, болезненный узел.

- Спасибо вашему доктору.

Он усмехнулся краем рта.

- Доктор - это полдела. Вторую половину ты сделала сама.

Пауза.

-Значит, разговор возможен.

Вот теперь стало по-настоящему тихо. Я молча смотрела на него, чувствуя, как внутри что-то медленно, неумолимо опускается - как щёлкает замок, которого я не вижу, но отчётливо слышу. Он сократил расстояние между нами буквально двумя шагами.

Я даже не успела осознать это - тело сработало раньше головы. По инерции я встала с места и отступила на шаг, упёршись поясницей в край стола. Сердце дёрнулось, сбилось, будто кто-то резко сжал его в кулак.

- Зовут тебя как? - спросил он.

Спокойно. Спокойно для человека, который уже стоял непозволительно близко. Кажется, в сотый раз, он задаёт один и тот же вопрос. Я хмыкнула, значит не всесилен...

Я подняла на него взгляд. Медленно. Упрямо.

- Скажи своим псам, пусть выясняют, - голос прозвучал хриплее, чем я хотела, но я не дала ему дрогнуть. - Я уже всё сказала. Кто я. Кем являюсь.

На секунду между нами повисло что-то плотное, вязкое. Я видела, как в его взгляде что-то меняется не вспышка ярости, нет. Хуже. Холодное раздражение. Как у человека, у которого отнимают время.

- Девочка, - рыкнул он тихо, но в этом тихом было больше угрозы, чем в крике. - Мне надоели эти игры.

Я не успела отступить.

Одним резким, точным движением он обхватил мою шею и прижал к стене. Не со всей силы - ровно настолько, чтобы я почувствовала: если захочет, воздуха станет меньше. Значительно меньше. Спина ударилась о холодную поверхность, из груди вырвался непроизвольный короткий вдох. Пальцы инстинктивно сжались у него на запястье не чтобы освободиться, а чтобы удержаться. Чтобы не потерять равновесие. Чтобы не показать страх.

Я чувствовала его дыхание. Запах кожи, ткани, чего-то металлического оружия или власти, разницы не было. Всё смешалось в одно ощущение - опасность.

- Слушай меня внимательно, - сказал он негромко, почти вкрадчиво. - Я не люблю, когда со мной играют.

Давление на шею стало ощутимее. Не сильнее - точнее. Так, чтобы тело сразу поняло сигнал, а голова ещё пыталась сопротивляться. В груди вспыхнула паника, но я задавила её усилием воли. Сделала медленный вдох, насколько позволяла его ладонь.

Не дергайся. Не проси. Не показывай страх.

Я подняла подбородок, глядя ему прямо в глаза.

- Оливия, - сказала я хрипло, но ровно. - Меня зовут Оливия.

Имя прозвучало глухо, будто упало между нами и не отскочило. Я произнесла его не как оправдание и не как просьбу. Как факт. Как точку. Его пальцы на моей шее на секунду замерли. Не ослабли, нет. Но в этом коротком мгновении я почувствовала: он услышал.

- Оливия… - медленно повторил он, будто пробуя имя на вкус.

Пальцы на моей шее всё ещё держали, но давление стало другим - не угрозой, а вниманием.

- Это упрощает.

Он даже не посмотрел в сторону двери.

- Клим, - рявкнул он.

Дверь открылась почти мгновенно. Охранник вошёл молча, остановился у порога, ожидая.

- Девчонку зовут Оливия Уварова. Выясни, - бросил Демид сухо, как приказ о погоде.

Воздух в лёгких закончился резко. Я дёрнулась - не телом, голосом.

- Я не Уварова… - прохрипела я.

И в этот момент его рука на моей шее ослабла. Не до конца - ровно настолько, чтобы я смогла вдохнуть. Глубоко. Судорожно. Жадно. Я кашлянула, но тут же заставила себя выпрямиться, не отводя взгляда.

- Громова, - сказала уже чётче. - Оливия Громова.

Тишина стала почти осязаемой.

Клим перевёл взгляд с меня на Демида. С коротким, осторожным сомнением.

- Громова… - повторил Демид негромко.

Он отступил на полшага, окончательно убирая руку. Холод от стены тут же сменился пустотой - будто опору резко убрали. Но я устояла. Не позволила себе ни шаг назад.

- Это меняет картину, - произнёс он медленно, глядя уже не на меня, а сквозь. - Выясни.