начало истории
На часах было пять утра. Октябрь в Питере это время, когда город замирает в ожидании зимы, а воздух становится таким колким и холодным, что каждое дыхание обжигает легкие. Это был уже второй месяц осени, и небо над окраиной напоминало размытую акварель густые, свинцовые тучи на горизонте начали медленно расплываться, пропуская первые полосы рассвета.
Я стояла перед мутным, слегка надтреснутым зеркалом. Глядя на свое отражение, я видела лишь бледный силуэт, который казался случайным пятном на фоне серых обоев. Пальцы медленно, почти механически, перебирали пряди растрёпанного каре. Сухие, непослушные волосы липли к лицу, и в этом движении было что-то жалкое. В конце концов я просто опустила руки. Тёмные круги под глазами на фоне этой мертвенной бледности уже давно перестали меня пугать я к ним привыкла, как к старым синякам, которые уже не болят.
На мне была большая, растянутая толстовка, которая скрывала свежие ссадины и тонкие нити порезов.
В комнате стоял невыносимый, резкий звук скотча. Лилия, поджав губы, сосредоточенно паковала последнюю сумку. Она уезжала, оставляя меня один на один с этой звенящей пустотой. Я видела её в зеркале она довольно сильно торопилась. будто переживая что ей придется остаться на этом дне где нет будущего.
выйдя из ванны я медленно подошла к ней. Здесь всё было родным и в то же время уже чужим. Я сунула руку в карман своей застиранной толстовки и вытянула помятую пачку вишнёвых сигарет.
-будешь?
я протянула ей пачку. Голос в этой пустоте прозвучал как-то слишком глухо.
Лилия коротко глянула на меня. В её взгляде не было злости, скорее какая-то усталая жалость.
Ли:т/и я же бросила. Ты же знаешь.
Она покачала головой и вернулась к своей сумке. мне пришлось лишь молча пожать плечами. стоя рядом со своей подругой я наблюдала, как Лилия в последний раз перебирает свою сумку. Звук перекладываемых вещей, шуршание ткани и тихий звон какой-то мелочи в боковых карманах всё это казалось фоновым шумом. мне лишь приходилось вспоминать как ещё вчера мы угорали над какой-то ерундой, и смех еще, казалось, висел в воздухе, но сейчас комната стремительно становилась чужой. С Лилией было просто. С ней я привыкла к этой общаге, к этим облезлым стенам, которые за такое короткое время стали роднее чем родительский дом. В свои семнадцать я знала одно.возвращаться туда, где тебя не ждут и не понимают, я не хочу.
Тяжесть внутри росла. Чтобы не задохнуться в этом липком ощущении прощания, я нащупала помятую пачку и, бросив короткое я на балкон, выйдя в коридоры.
общий балкон общаги встретил меня ледяным октябрьским оскалом. Сырость мгновенно вгрызлась в кожу, пробирая до самых костяшек .Питер в ранее утро всегда казался холодным. Небо над окраиной напоминало грязную, тяжелую вату, которую кто-то небрежно натянул над серыми многоэтажками. Оно не обещало света, оно обещало только холод.
Я прислонилась к облупившимся перилам и чиркнула зажигалкой. Огонек на секунду осветил мои пальцы, спрятанные в широких рукавах. Первая затяжка вишневого «Бостона» обожгла горло привычной сладостью, и я выдохнула густой дым в серое ничто.
На горизонте, прямо из-за острых углов соседних зданий, начали пробиваться первые лучи рассвета. Это не было солнце в привычном понимании скорее, бледные, безжизненные нити света, которые нехотя разрезали туман. Они медленно ползли по мокрым крышам, выхватывая из темноты ржавые антенны и пустые глазницы окон. Дворы внизу казались бездонными полными теней и мокрых, почерневших листьев, которые ветер гонял по асфальту с тихим, сухим шелестом.
Я смотрела на этот город и понимала, как сильно я прикипела к этой неуютной свободе. Здесь, вдали от родителей и их вечных скандалов, я начала свою жизнь. Только здесь я могла быть той, кем являюсь на самом деле, не пряча взгляд.
Сигарета дотлела до конца. Я бросила окурок вниз, наблюдая, как маленькая красная искра гаснет в октябрьской сырости. Когда я вернулась в комнату, Лилия уже ушла. Я знала, что сегодня ко мне кого-то подселят. Внутри всё сжалось от надежды, что это не будет парень делить эти метры с ними я была не готова.