Глава 30 | Мой маленький рыцарь
Холодный воздух восточного крыла разительно отличался от удушливой атмосферы банкетного зала. Факелов здесь не было - только бледный лунный свет пробивался сквозь узкие бойницы, ложась на каменные плиты длинными серыми полосами.
Алекс шел чуть впереди. Шаги его кованых сапог - оглушительные в зале - здесь звучали удивительно тихо: он умело переносил вес, ступая с носка на пятку. Мои шелковые туфельки едва слышно шуршали по камню, а тяжелый подол бального платья приходилось придерживать обеими руками. Сердце билось где-то в горле. Каждый шорох казался шагами погони.
За очередным поворотом Алекс остановился перед тяжелой дубовой дверью, окованной железом. Тот самый служебный выход.
Он потянулся к поясу, и в полумраке тихо звякнула связка ключей. Металл заскрежетал в замочной скважине - звук показался мне громким, как пушечный выстрел. Я испуганно оглянулась на пустой коридор, ожидая в любую секунду увидеть стражников или - что страшнее - силуэт Ардена.
- Почти, - одними губами прошептал Алекс, навалившись плечом на дверь.
Та скрипнула и поддалась. В лицо ударил прохладный запах сырой земли, цветущей сирени - и свободы. За садом, окутанные ночным туманом, темнели очертания конюшен.
Но стоило нам ступить на траву, как со стороны главной аллеи захрустел гравий и мелькнул огонек фонаря. Ночной патруль.
- Сюда, быстро. - Алекс резко дернул меня за руку, втащил за пышную живую изгородь из тиса и прижал к стене дворца, загородив собой.
Свет патрульного фонаря скользнул по верхушкам кустов, едва не задев подол моего платья. Я затаила дыхание, зажмурилась и уткнулась носом в плечо Алекса. От его доспехов пахло оружейным маслом и железом, разогретым за долгий день. Я слышала, как медленно и ровно он дышит - контролируя каждый вдох, чтобы не выдать нас.
Стражники прошли совсем близко. До нас долетал их ленивый разговор - о том, сколько вина осталось в погребах после королевского пира, - и хруст гравия под сапогами. Наконец шаги начали удаляться, а свет фонаря растворился в тумане, осевшем на дальних аллеях.
Алекс слегка ослабил хватку, но рук с моих плеч не убрал. Осторожно выглянул из-за куста.
- Чисто, - тихо выдохнул он, поворачиваясь ко мне. Даже в темноте было видно, как напряжена каждая черта его лица. - До конюшен ярдов пятьдесят. В этом платье не добежишь - запутаешься в юбках. Придется избавиться от кринолина.
Я не раздумывая потянулась к завязкам на талии. Не до дворянской гордости. Пальцы дрожали и путались в шелковых шнурках, и Алекс, заметив это, мягко отвел мои руки.
- Позволь мне, - шепнул он. Его пальцы, несмотря на мозоли от меча, действовали удивительно ловко и бережно. Несколько быстрых движений - и тяжелый каркас вместе с верхним слоем парчи упал на влажную траву.
Я осталась в легкой нижней юбке из тонкого шелка и корсете. Стало прохладно, но зато - невероятно легко. Словно сбросила не только платье, но и всё, чем была при дворе.
- Так лучше, - Алекс коротко кивнул и крепко перехватил мою ладонь. - Бежим. Раз, два, три!
Мы сорвались с места и понеслись по влажной от росы траве к темному силуэту конюшен. Позади оставался дворец, залитый огнями, где всё ещё гремела музыка. Впереди была неизвестность.
Деревянные ворота конюшни были уже совсем близко. Сумасшедший стук сердца и холодный ночной воздух вдруг отрезвили меня, и я резко затормозила. Трава оказалась скользкой - я чуть не упала, но Алекс вовремя подхватил меня за локоть.
Я повернулась к нему, переводя дыхание.
- Алекс... нам всё же придётся вернуться к карете. И поехать в замок как обычно.
Он замер, вглядываясь в моё лицо. Латы тихо звякнули, когда он удивлённо приподнял брови.
- Вернуться? - переспросил он. На губах его появилась медленная, почти облегчённая улыбка - похоже, только сейчас до него дошло, что я не собиралась бежать на край света посреди ночи в бальном наряде. - То есть это просто побег со скучного ужина?
- Именно, - ответила я, чувствуя, как отпускает липкий страх перед Арденом и этим проклятым балом. - Там я больше не могла оставаться. Но насовсем исчезнуть сейчас не выйдет. Переждём здесь, пока всё не закончится, а потом незаметно проберёмся к каретному двору.
Алекс коротко, хрипловато рассмеялся и покачал головой. Напряжение, державшее его весь вечер, наконец спало. Он стащил латные рукавицы, заткнул их за пояс и коснулся моих пальцев уже тёплыми мозолистыми ладонями.
- Ну, раз мы просто гуляем под носом у короля, гвардейский устав можно и нарушить. - Он подмигнул и потянул меня за руку вглубь тенистой аллеи, подальше от светящихся дворцовых окон. - Я знаю здесь одно место - патрули туда не суются. Как только карету подадут, сразу вернёмся.
Мы свернули с открытой дорожки и углубились в старую, наполовину заросшую часть сада. Ветви вековых дубов сплетались высоко над головой, почти полностью закрывая луну, а запах дикой сирени и мокрой травы был так густ, что кружилась голова. Огни дворца остались позади - лишь блёклое золотистое зарево просвечивало сквозь листву.
Алекс уверенно вёл меня за руку, безошибочно находя дорогу в темноте. Вскоре кусты расступились, и мы оказались на небольшой круглой поляне. Посередине высилась чаша старого фонтана, давно не работавшего, - заросшего мхом и плющом.
- Пришли, - тихо сказал Алекс. - Патрули сюда заходят разве что под утро, когда совсем скучно. Так что время у нас есть.
Я с облегчением опустилась на широкий каменный бортик. Тонкий шёлк нижней юбки почти не защищал от холода, и я невольно поёжилась, обхватив плечи руками. Корсет стягивал грудь, но дышалось здесь, на воле, в тысячу раз легче, чем в душном зале под цепким взглядом Ардена.
Алекс заметил, что я дрожу. Без лишних слов расстегнул пряжку тёмно-бордового форменного плаща и бережно накинул его мне на плечи. Ткань, подбитая плотной шерстью, ещё хранила его тепло и пахла костром и железом.
- Спасибо, - прошептала я, укутываясь в плащ, и подняла на него глаза. - Если бы ты знал, как мне хотелось просто исчезнуть, когда этот змееныш заговорил о нашей свадьбе.
Алекс сел рядом, совсем близко - его плечо коснулось моего. Он смотрел на заросший фонтан, и лицо его в полумраке казалось сосредоточенным и замкнутым.
- Я видел, как он на тебя смотрел, - негромко произнёс он, и в голосе снова появились те самые тихие, опасные нотки, которые всегда возникали, когда речь заходила об Ардене. - Рука сама тянулась к эфесу. Если бы твоя матушка меня не позвала, я бы, наверное, нашёл повод увести тебя прямо из-за стола.
Он повернул голову и посмотрел на меня. В тёмных глазах, без привычной служебной строгости, читалась такая искренняя забота, что по телу разлилось тепло, окончательно прогнав ночную прохладу.
- Но ты держалась хорошо, - добавил он, и на губах появилась мягкая улыбка. - Придворные дамы шептались, что у тебя ледяной взгляд. Просто они не знают, какая ты на самом деле.
Я покрепче укуталась в его плащ, даже не думая подниматься. Башенные часы могли бить сколько угодно - этот момент принадлежал только нам, и возвращаться к каретам казалось настоящим предательством.
- Алекс, - тихо позвала я, глядя на то, как лунный свет серебрит сталь на его плечах.
- Да? - Он повернул голову. Голос в ночной тишине звучал непривычно мягко.
- Расскажи про детство.
Я чуть подвинулась, освобождая ему место на бортике. Мне вдруг отчаянно захотелось узнать, каким он был до этой брони и этого устава. Каким мальчишкой? О чём мечтал, пока жизнь ещё не подчинилась приказам?
Алекс удивлённо вскинул брови. Тихо хмыкнул, посмотрел на свои ладони, потом снова - на заросший плющом фонтан. На лице появилась едва заметная улыбка.
- Про детство? - переспросил он. - Оно было куда менее изысканным, чем твоё, леди Мирей. Никаких шёлковых простыней и учителей этикета. Я вырос в посёлке у подножия южных гор. Отец был кузнецом - так что главное моё воспоминание детства: запах раскалённого железа, угля и звон молота с раннего утра.
Он на секунду замолчал, словно прислушиваясь к чему-то далёкому.
- Я был ужасным сорванцом, - продолжил он с тихим смешком. - Вечно приходил домой в порванной рубахе, с разбитыми коленками и полными карманами речной гальки. Мы с мальчишками воображали себя рыцарями. Вместо мечей - обтёсанные палки, вместо шлемов - дырявые вёдра из отцовской кузни. Кто же знал, что в итоге я действительно надену эти железки.
Улыбка вышла грустноватой.
- Отец хотел, чтобы я унаследовал кузницу. Говорил - тяжёлая рука, выйдет хороший мастер. Но я всегда смотрел на дорогу, которая вела в столицу. Мечтал о подвигах, о чести. Глупый был. Настоящая служба оказалась совсем не похожей на книжные сказки.
***
Гул плавильной печи всегда стоял у меня в ушах. Даже сейчас - сквозь глухой металл шлема, сквозь фальшивый шёпот придворных и треск факелов - я иногда слышал этот ровный, утробный вздох огня. Огня, который кормил мою семью и едва не выжег мне душу.
Мне было десять, когда отец впервые разрешил взяться за мехи по-настоящему.
- Сильнее, Алекс! - басил он, утирая закопчённым предплечьем пот со лба. - Металл ленивых рук не терпит. Не дашь огню дышать - он сожрёт твой труд и глазом не моргнёт.
Я наваливался всем весом на грубые кожаные складки. Руки горели от мозолей, угольная пыль забивалась в горло, но я стискивал зубы. Южное солнце палило сквозь открытые двери кузницы, мешаясь с жаром горна, и мне казалось, что весь мир состоит только из этого огня, звенящего железа и тяжёлого отцовского взгляда.
Старый кузнец Томас был человеком простым и монолитным, как его собственная наковальня. Не умел говорить красивых слов, не знал, с какой стороны подходить к книгам, - зато его руки гнули толстый стальной прут, словно ивовую лозу. Жизнь для него делилась на две вещи: честный труд и долг перед семьёй. И он очень хотел, чтобы я стал его продолжением.
- Гляди сюда, - говорил он вечером, принимаясь за тонкую ковку. - Настоящий мастер видит душу железа. Ударишь слишком сильно - сломаешь. Недожмёшь - останется кривым. Металл, он как человек, сынок. Ему нужна твёрдая рука, но и понимание нужно.
Я кивал, послушно подавая клещи, но сам всё косился на пыльную дорогу, что уходила за холмы к королевскому тракту.
Раз в месяц по этой дороге проезжал отряд королевских рыцарей - остановиться, перековать лошадей, поправить погнувшиеся латы. Для мальчишки в испачканной сажей рубахе эти люди казались полубогами. На щитах горели золотые львы, плащи пахли далёкими странами, на поясах покачивались боевые мечи из закалённой стали - не крестьянские косы и топоры, которые ковал отец.
Однажды один из рыцарей - старый воин со шрамом через всю щеку - заметил, как я гляжу на его нагрудник. Усмехнулся, снял с пояса кинжал в ножнах и протянул мне.
- Подержи, малец.
Пальцы дрожали. Оружие оказалось удивительно лёгким, идеально сбалансированным - и холодным. Совсем не похожим на обжигающее железо кузни. В тот день я понял: не хочу всю жизнь ковать плуги. Хочу носить сталь как защиту. Хочу быть тем, кто решает судьбы, - а не тем, кто чинит чужие подковы.
Вечерами, когда отец засыпал, мы с деревенскими ребятами убегали к реке. В руках - обтёсанные сосновые палки, на головах - дырявые вёдра, тайком утащенные из кучи брака.
- За короля! - кричал рыжий подпасок Том, бросаясь на меня с деревянным копьём.
- За честь и отвагу! - ревел я в ответ.
Рубились до первых ссадин и разбитых носов. Домой возвращался в лохмотьях, получал отцовский подзатыльник за испорченную одежду - и засыпал абсолютно счастливым. Снились замки, турниры и прекрасные дамы, которых я обязательно спасу, когда вырасту.
Отец всё понял без слов, когда мне исполнилось шестнадцать. В один из дней он не заставил меня раздувать горн. Просто выложил на наковальню старый гвардейский нагрудник, выменянный когда-то у заезжего наёмника, и мешок с серебром.
- В столице через неделю набор в рекрутский корпус, - глухо сказал он, не глядя на меня. Огромная ладонь тяжело легла на холодную броню. - Знаю, что кузница тебе поперёк горла, Алекс. Ты весь в мать - та тоже всегда смотрела на птиц и мечтала летать. Иди. Но помни: доспех - это не красивая железка, чтобы девок на площади смущать. Это щит. Надел - обязан защищать тех, кто за твоей спиной. Даже если придётся отдать жизнь.
Я обнял его тогда впервые за много лет. Борода кололa щеку, от куртки пахло гарью и домом.
Через два дня я ушёл.
Настоящая служба оказалась далека от мальчишеских сказок. Вместо подвигов - бесконечная муштра под дождём, крики сержантов, чистка конюшен и грязная изнанка дворцовых интриг, где люди предавали друг друга за один ласковый взгляд короля. Рыцарская честь существовала только в балладах лютнистов. В реальности всё покупалось и продавалось.
Я быстро зачерствел. Научился не показывать чувств, опускать забрало и быть безликим орудием в тяжёлых латах - пока судьба не привела меня в дом графини. Пока я не встретил Мирей.
Я вздрогнул, возвращаясь.
Ночной сад. Заросший мхом фонтан. Мирей сидела рядом, укутавшись в мой плащ, из-под которого виднелся край белой юбки. Она смотрела на меня с такой искренней, тихой теплотой, какой я не видел ни у одной придворной дамы.
Я посмотрел на свои ладони - мозолистые, огрубевшие от меча и кузнечного прошлого. Отец был прав. Этот доспех - мой щит. И сейчас за ним стояла она. Моя чертовка. Моя леди. Которую я защищу от любого Ардена в этом мире - чего бы мне это ни стоило.
Мирей молчала. Я чувствовал её взгляд, но не поднимал головы.
- А... мама?
Я посмотрел на Мирей, и в горле встал жёсткий, царапающий комок. Её вопрос попал туда, где сквозь всю гвардейскую броню до сих пор кровоточило. Туда, куда я никого не пускал.
- Её не стало, когда мне было двенадцать, - голос прозвучал глухо, совсем не похоже на голос королевского гвардейца. - Весенняя лихорадка. Она сгорела за три дня, Миря. На моих глазах.
Перед глазами встала та проклятая весна. Маленькая комната при кузне, пропахшая полынью, уксусом и безнадёжностью. И мама - всегда сильная, светлая, пахнущая горным ветром и парным молоком - лежала на кровати крошечная, сухая, с обветренными от жара губами.
- Отец сутками не отходил от неё, - тихо продолжил я, сжимая кулаки. - Он, который подкову голыми руками разогнуть мог, сидел на коленях у её кровати и плакал как ребёнок. Молился всем богам, умолял забрать его вместо неё. А я стоял в углу и ничем - ничем - не мог помочь. Самый страшный грех - видеть, как умирает тот, кого любишь больше жизни, и знать, что твои руки бесполезны.
Я сглотнул. Одна горячая слеза всё же сорвалась и покатилась по щеке.
- В последнюю ночь жар немного спал. Она пришла в себя. Посмотрела на меня - глаза у неё были такие же синие, как это небо над нами. Протянула руку... пальцы холодные, лёгкие, как бумага. Коснулась моей щеки и прошептала: «Не плачь, мой маленький рыцарь. Будь сильным. Защищай тех, кому больно».
Плечи мелко задрожали.
- К утру её не стало. Отец после похорон словно умер вместе с ней - просто перестал говорить. Заперся в кузне и три дня бил молотом по наковальне, пока руки в кровь не стёр. Этот звон до сих пор стоит у меня в ушах, когда мне плохо. Я пошёл в гвардию, чтобы сбежать от него. И чтобы исполнить её последнее слово.
Я повернулся к Мирей, не стыдясь слёз на щеках.
- Когда я встретил тебя... когда увидел, как этот подонок Арден пытается сломать тебя, запереть в клетку... я вспомнил маму. И её слова. Я не смог спасти её тогда, в двенадцать лет. Но тебя я из этого ада вырву. Даже если мне придется разнести этот дворец по кирпичикам.
По её щеке потекла слеза, блеснув в лунном свете чистым серебром. Она смотрела на меня так, словно вся моя боль в эту секунду стала её собственной.
- Алекс... прости, я не хотела. Это моя глупая любопытность, - сбивчиво, сквозь подступающие слёзы прошептала Мирей.
В её голосе было столько искреннего, отчаянного сожаления, что мне захотелось немедленно забрать свои слова назад - лишь бы не видеть, как она плачет из-за меня. Но я не успел произнести и слова. Она подалась вперёд и обняла меня.
Тонкие руки обвили мою шею, она прижалась ко мне крепко, почти до боли. Хрупкое тело в тонком шёлке казалось невесомым рядом с моей угловатой бронёй. Тёмно-бордовый плащ накрыл нас обоих, отгораживая от всего остального мира.
Я замер. Сталь наплечников и нагрудника сейчас казалась мне самой нелепой вещью на свете - она мешала почувствовать её тепло. Но это было неважно. Важно было то, как отчаянно и нежно она меня держала. От неё пахло дворцовыми духами, но сквозь них я чувствовал что-то другое - живое, тёплое, похожее на надежду.
Я медленно поднял огрубевшие ладони и осторожно обнял её в ответ. Одна рука легла ей на спину, другая - запуталась в мягких светлых волосах.
- Тише, Миря... перестань, - тихо зашептал я ей в макушку, чувствуя, как внутри окончательно тает лёд, который я годами копил на службе. - Ты ни в чём не виновата. И любопытность твоя не глупая. Мне... мне давно нужно было кому-то это рассказать. Тебе.
Я зажмурился, уткнувшись лицом в её волосы. На этой заброшенной поляне у высохшего фонтана, под глухой бой башенных часов, я впервые за много лет почувствовал себя не безликим гвардейцем, выполняющим чужие приказы. Просто парнем, который наконец нашёл то, что готов защищать до последнего вздоха. И я больше её не отпущу.