25.
Сквозь завесу плотного и маслянистого тумана у границы миров, словно кто-то разлил молоко по черной земле, послышался хруст мертвых прутьев и протоптанного снега. Поступь коснулась земли живых, багровые одежды прошлись по траве, что мгновенно почернела под ногами, скрутилась в спирали и рассыпалась в прах, оставляя после себя выжженную полосу, из которой еще несколько секунд исходила дымка последнего вздоха, прежде чем исчезнуть. Нуада сделал глубокий вдох, челюсть приоткрылась под маской, заставляя руны на ней ожить. Воздух, насыщенный жизнью — горячей, пульсирующей и сладкой — заполнил древние легкие, каждым всплеском входя глубже подобно вину, опьяняя и заставляя пальцы невольно подрагивать. Глубоко забрав очередную порцию живительного аромата, Нуада дернулся голодным псом, отчаянно принюхиваясь и руками касаясь бестелесного нечто перед собой — отголосок чужой энергии, знакомый запах жизни, что когда-то была обещана ему и принадлежала по праву договора, но все еще билась в груди чужака, питаясь чужим теплом и добавляя минуты своему веку. Медленно проведя языком по внутренней стороне маски у губ, будто пробуя воздух на вкус, голова повернулась на запад, в сторону болот Коннемары.
— Все еще ходишь по этому миру, — прошептал он. — Дышишь, чувствуешь, пытаешься жить.
Пальцы Нуада поднялись к лицу, коснулись маски, под которой стоял лишь древний и ненасытный голод.
— Обманывай себя, ощущай, запоминай то, от чего забрать тебя будет только слаще...
Фигура неспешно двинулась в сторону границы миров, растворяясь в тумане и оставляя после себя лишь выжженный фантом кипящей на поляне жизни, что держался в воздухе еще долго после того, как король покинул место своего пиршества. Хаотичным строем через завесу прошли единицы его народа, скрываясь сквозь плотное полотно реальности уже четким контуром, напитавшимся чужими душами.
Стоило клочку ткани накидки короля древнего народа скрыться за линией завесы, на другом конце Зейн тут же вздрогнул, лихорадочно открыв глаза. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось болью в ребрах, словно кто-то бил молотом изнутри. Сон обрывался кусками, яркими и жестокими вспышками, которые прокручивались перед глазами даже сейчас, когда взгляд завис на тлеющих углях под висящим в очаге котелком. Лицо Лиама, улыбка до ушей, бег по ночным крышам Дублина, черепица, скользящая под ногами, и лунный свет, заливающий улицы серебром, порхающим в воздухе мелкими песчинками. Смех, пьяный и свободный, разносился над спящим городом. Тряпичный сверток с деньгами в руке, тяжелый и звенящий монетами, которые они еще не успели потратить. Вино в животе, адреналин в крови и жизнь, которая казалась длинной и полной беззаботных дней.
Резкая вспышка света и боль клешнями вырвали из негу о тех днях. Зейн обернулся, увидев себя себя со стороны — тело лежало на каменном столе в подвале, руки и ноги скованы широкими кожаными ремнями. Запах сырости и воска, да пронзающих слух звук капель о каменный пол. Над ним склонились фигуры в капюшонах, лица скрыты, но он всем нутром видел торжество в их движениях. Кинжал опустился, лезвие вспыхнуло рунами, которые он не успел разглядеть. Боль, горячая и окончательная, как поцелуй смерти, пронзила грудь, а вслед перед глазами рука, тянущаяся к нему и прорывающая грудь, хватая за душу и сердце. Зейн резко выдохнул, садясь и выпрямляясь. Соленый и липкий пот заливал глаза, рубаха прилипла к спине, а ткань стала тяжелой от влаги кошмара. Огонь в камине уже давно догорел, оставляя лишь тлеющие угли, что пульсировали тусклым красным светом в такт его дыханию. В комнате было тихо, если не считать треска из очага и собственного сердцебиения, которое отдавалось в висках.
Он огляделся, но Кейры рядом не было. Ее место у камина пустовало, одеяло, которым она укрывалась, лежало аккуратно сложенным. Киф все еще спал на половицах недалеко от одеяла, лежа на спине пузом кверху, тихо сопя во сне и дергая лапой. Зейн прислушался к себе, приложив ладонь к груди в районе сердца. Он чувствовал ее рядом, где-то в доме. Спокойную, живую, без страха или боли, только сонную истому и легкую дезориентацию спросонья. Зейн закрыл глаза на секунду, сосредотачиваясь на этом ощущении. Тепло, которое шло от нее прямиком в него, было слабым, но ровным. Поднявшись и поморщившись от остаточной боли в боку, он встал и прошел прямиком по коридору. Утренний свет пробивался сквозь узкие окна дома Дэрмота, выхватывая из полумрака пыльные столбы, медленно вращающиеся в неподвижном воздухе. Зейн шел по коридору тихо, сапоги лишь слегка поскрипывали, подстраиваясь под ритм его шага. Он свернул к задней части дома, где запах пыли и старой бумаги становился гуще, смешиваясь с едва уловимой металлической нотой, будто кто-то недавно чистил инструменты или открывал тяжелые замки.
Дверь в кабинет стояла приоткрытой. Внутри, от пола до потолка, тянулись полки, прогибающиеся под весом кожаных переплетов, свитков в глиняных тубусах и россыпи отдельных листов, скрепленных истонченными шнурками. Зейн шагнул через порог, взгляд скользнул по корешкам, не задерживаясь ни на одном. Ничего конкретного он не искал, но глаза сами напоролись на тонкий том в потрескавшемся черном переплете без названия. Только выжженный на обложке знак — круг, пересеченный вертикальной чертой, уходящей вниз.
— Дэрмот и в некромантии что-то знает? — с тихим любопытством произнес он почти шепотом и снял гримуар с полки.
Пыльца взметнулась в луче света, медленно оседая на рукава. Страницы внутри были исписаны плотным, острым почерком. Схемы, расчеты, зарисовки человеческого тела, пометки на полях, но между сорок второй и сорок третьей страницей лежал вложенный лист из более плотной и пожелтевшей бумаги. Другой почерк, уверенный, ломкий, с характерным резким наклоном влево. Зейн уже видел такие же строки в старых томах Тары, в записях о переплетении барьеров, в заметках, оставленных кем-то очень давно. Текст был коротким, без вступлений или оправданий, только суть, выведенная четко, будто автор знал, что время не терпит лишних слов.
«Иной не переступит порог, пока кровь живого отвечает чужому ритму. Но стоит печати треснуть — изнутри иль снаружи, — полый сможет пить. Капля за каплей, жизнь за жизнью. Сосуд опустеет, тень наполнится. К седьмой полной луне мертвый ходит, живой уснет»
Палец Зейна замер на краю листа. Бумага была шершавой, чуть влажной, но слова ложились в сознание, как эхо, которое он давно заглушил, но еще не стер. Воспоминания первых недель на воле от оков мертвого холода Вечных Земель, поиск трещины в защите, способа обойти барьер, взять то, что нужно, не спрашивая и не дожидаясь. Он мысленно прокладывал маршрут по ее венам, как вор, изучающий замки. Хотел сломать печать, но беззаботный смех, тишина и уют каждого последующего утра, ее взгляд, когда она думала, что он не видит... Цель не исчезла резко, просто растворилась, вытесненная чем-то, что он не мог контролировать и уже не хотел отпускать. В груди дрогнуло тяжелое осознание того, как возможно близко он был к черте, которую теперь не переступил бы даже под угрозой забвения, когда отчаянно рылся в записях сестер в надежде найти зацепку.
Из-за закрытых дверей доносилось лишь ровное, глубокое дыхание спящих. Он выждал три удара сердца, сделал шаг, потом еще один, пока не оказался у дальней двери, той самой, в щели которой пару недель назад мелькнули темные корешки старинных фолиантов. Замок не был заперт — ведьмы не ждали гостей, которые крадутся по ночам. Он проскользнул внутрь. Комната пахла сушеной полынью, старой бумагой и остывшим воском. В углу, под узким окном, стоял дубовый шкаф. Зейн потянул ручку, петли не издали ни звука.
Первая книга лежала на верхней полке — тяжелый том в зеленой коже, тисненый серебром. «Травы и их тени». Он раскрыл наугад. Рецепты настоек, лунные циклы сбора, способы сушки корней без потери свойств. Бесполезно. Отставил ее обратно и пальцы уже потянулись ко второй в переплете из выделанной кожи. «Узы крови и договоры». Пульс участился. Он открыл, быстро пролистывая страницы, а шрифты плясали перед глазами при свете лунного луча. Описывались ритуалы, связи, клятвы верности, способы укрепления контракта, передачи силы от наставницы к ученице. Зейн шептал строки вслух, проверяя каждую букву и каждый символ, но вновь ни слова о разрыве или о том, как забрать жизнь обратно. Захлопнул, снова отложил. Третья — «Карты сновидений». Иллюстрации спящих лиц, пути в астрал, техники выхода. Он даже не стал читать, закатив глаза и убирая на прежнее место. «Плетение барьеров» — схемы узлов, расчеты, формулы защиты. Полезно для того, кто строит, и полностью бесполезно для того, кто хочет сломать. «Голоса предков». Дневниковые записи, молитвы, обращения к духам земли. Перелистывая быстрее, ногти цепляли пожелтевшие страницы. Шепот становился тише, напряженнее. Но ничего. «Алхимия превращений». Почти вгрызаясь взглядом в строки, проклятый вчитывался в формулы, надеясь найти обратный процесс, способ обратить смерть в жизнь, но каждая строка неизменно вела к поддержанию баланса, равному обмену и равновесию, без краж. «Звериные тропы». Описание фамильяров, связи, ухода, боли утраты. Он остановился на странице, где рисовали псов и сов, убрав руку, будто обжегся, и сжав челюсть так, что выступили жилы на шее. «Исцеление и увядание». Травы жизни, яды смерти, методы восстановления сил после опустошения. Он перечитывал абзацы трижды, пока буквы не поплыли перед глазами. Никакой лазейки, никакого механизма. Уже без тени ожидания удачи, достал последнюю на полке, спрятанную возле стенки — маленький и потрепанный сверток без названия, спрятанная в глубине полки. Внутри — детские рисунки, обрывки стихов, заметки на полях почерком, который он уже узнал бы из тысячи. Почерк Кейры. Он закрыл ее аккуратнее, почти бережно, и отставил в сторону. Руки задрожали от бессилия. Полка шкафа опустела. Зейн стоял посреди комнаты, сжимая край дерева так, что ногти впились в щепу, оставляя белые полосы. Дыхание участилось, грудь поднималась и опускалась рвано, а воздух словно не доходил до легких. Он искал ключ, лазейку, а находил только напыщенную мудрость, почти великанское терпение и бесконечные циклы. Ничего, что можно было бы вырвать силой и ничего, что оправдало бы то, зачем он пришел.
Сколько вечеров он так пробирался сюда, Зейн уже не вспомнил бы. Дни сливались в одну серую полосу, ночи — в бесконечный поиск. И каждый раз одно и то же — сплошная пустота. Нервно выйдя из дома, ночной воздух ударил в лицо холодом и росой. Он обошел дом, остановив внимание на крыше дома. Подъем занял несколько мгновений, тело помнило как и где схватиться, чтобы без шума подняться над головами и вне лишнего наблюдения. Ложась и раскинув руки, уставился в небо. Звезды были холодными, далекими, не мигая рассыпаясь по ночному полотну. Проклятый выдохнул пар, что вырвался изо рта тонкой струйкой. В голове, против воли, всплыл образ Лиама. Тот, сидящий за столом, чертежи, расчеты, холодный взгляд, просчитывающий ходы наперед. Он умел планировать, ждать, знал, что сила без расчета просто шум, а Зейн... он просто всегда искал короткий путь. И в этот раз не нашел.
Дыхание сбилось от вспышки воспоминаний всего на полвдоха. Пальцы сжали бумагу сильнее, не сминая края, просто положили обратно, вложив между страниц и захлопнув книгу. Обложка ударилась о корешок с глухим, сухим хлопком, который эхом отразился от стен и тут же утонул в тишине вместе с выдохом. Тишина продержалась секунду, но потом сквозь тонкую стену и приоткрытое окно донесся четкий и тяжелый звук всплеска. Следом еще один, но уже ритмичнее и ближе. Зейн шагнул вперед. Отголосок воды вел его по коридору, мимо сторонних комнат, к двери умывальной. Он остановился у косяка, прислонился плечом к дереву, закрыв глаза и слушая, как капли падают в толщу воды, как дышит пространство за дверью и как его собственное сердце выравнивает ритм под чужой и уже знакомый звук. Доски скрипнули под ногами, прокатываясь по дому передающимся дальше эхом. Дверь была приоткрыта на ладонь. Из щели вырывался густой и белый пар, пахнущий мятой, ромашкой и чем-то еще горьким и лесным, напоминающим о болотах за домом. Зейн все же толкнул дверь без задней мысли, собираясь спросить, где пропадает его ведьма и почему не разбудила его.
Воздух внутри был влажным и горячим, обволакивал тело как одеяло. Деревянные стены комнаты почернели в некоторых местах от времени и влаги, а на полках вдоль стен стояли глиняные кувшины да связки трав свисали с балок под потолком. Посередине комнаты стояла деревянная кадка, доверху наполненная водой, которая слегка подрагивала от движений внутри. Кейра сидела в ней спиной к двери. Мутная от трав вода, полупрозрачная и зеленоватая, окружила девичье тело, обнимая и снимая усталость. Мокрые волосы прилипли к спине, тяжелые и темные, струйки воды стекали по позвоночнику, исчезая под поверхностью воды там, где начинались изгибы, скрытые от чужих глаз. Зейн замер на пороге, соединив увиденное в единую картину. Внутри что-то перевернулось, сдвинулось с места, как камень под ногой. Грудь сжалась, дыхание перехватило, воздух стал густым. Он видел лишь силуэт, размытые очертания сквозь воду и пар, но нутро отреагировало предательски и мгновенно. Жар разлился по венам, спускаясь ниже живота, пальцы невольно сжались на створе двери, разжимаясь вновь. Сначала сердце пропустило удар, но затем забилось чаще. Он чувствовал себя вором, проникшим в чужое святилище, нарушившим границу, которую не должен был переступать. И одновременно ему хотелось сделать шаг вперед, войти в комнату, коснуться влажной кожи, стереть капли руками, провести ладонью по линии спины, почувствовать, как она дрогнет под его пальцами. Горло пересохло. Сглотнув накопившуюся слюну, взгляд скользнул по мокрой коже на плече, которая блестела в тусклом свете из окна. Он представил, какая она на ощупь — теплая, мягкая, живая — и эта мысль обожгла сильнее любого заклинания, любой скверны, любой раны, которую он получал за последние столетия. Его глаза опустились к своим рукам, давая оплеуху мыслям. Впервые за долгое время желание уничтожить барьер между ними било наотмашь. Кейра повернула голову и увидела его. Ее глаза расширились, а затем резко сузились.
— Зейн! — взвизгнула она, нарушая тишину дома. — А ну отвернись!
Она схватила деревянный ковш, который лежал на краю кадки, и плеснула водой в его сторону. Теплые капли долетели до двери, обжигая лицо. Зейн моргнул, приходя в себя. Оперевшись плечом о косяк и скрестив руки на груди, принял удобную и уверенную позу. Уголок его губ дрогнул, поднимаясь в той самой усмешке, которая так бесила ведьму в первые дни их знакомства.
— Чего стесняешься? — спросил он спокойно, стараясь, чтобы голос не дрожал и не выдавал того, что творилось у него внутри. — Будто я никогда не видел нагого женского тела.
— Моего не видел! — Кейра погрузилась в воду по подбородок, щеки горели ярче огня в камине, и Зейн не мог понять от злости или от смущения. — Уйди с глаз моих, извращенец!
— Извращенец? — Зейн усмехнулся, скользнув взглядом по ее мокрым волосам и по каплям на ключицах. — Я просто проверяю как ты. Вода чистая, травы вроде правильные. Да и ты сама...
— Зейн! — ее голос стал предупреждающим. — Ты хоть постучать мог?
— Дверь была открыта, — он пожал плечами. — Я подумал, что значит скрывать тут нечего.
— Это не приглашение! — она фыркнула, но уголок ее губ дрогнул. — Выходи! Немедленно!
— Ладно, ладно, — он поднял руки в жесте сдачи, но не двинулся с места. — Выходи быстрее, а то простудишься. Вода остынет и тогда придется тебя вытаскивать насильно. А таскать мокрую ведьму по дому колдуна не тот знак благодарности, которого ожидает Дэрмот.
— Ты не сможешь меня вытащить, — Кейра прищурилась. — Брыкаться буду, руки соскользнут, а так уже тяжелее.
— Сомневаюсь, — Зейн скользнул взглядом по ее фигуре под водой. — Выглядишь легкой, как перо.
— Перо, которое может тебя прибить.
— Угрожаешь мне в ванной? — он покачал головой. — Низко, совушка. Даже для тебя.
— Ты сам напросился!
— Так а что поменялось тогда? — Зейн оттолкнулся от косяка, сделал шаг вперед, затем остановился, понимая, что заходит слишком далеко. — Серьезно. Выходи. Оденься. Дэрмот наверняка уже завтрак готовит, а я голоден как волк.
Зейн быстро отвернулся, давая ей возможность выйти. Но перед тем как закрыть дверь, обернулся через плечо.
— Хотя... — он посмотрел на нее, в золотых глазах вспыхнул огонь. — Я бы не против видеть тебя такой почаще.
Кейра швырнула в него мочалку, но Зейн закрыл дверь прежде, чем она долетела, и услышал ее звонкий и свободный смех, без тени вчерашней обиды. Он прислонился лбом к косяку и закрыл глаза. Сердце все еще колотилось, в груди горело то самое чувство, которое он так долго подавлял.
— Я влип, да...? И походу по самые уши.
Кейра выбралась из воды, оставляя на деревянных досках пола мокрые следы. Схватив одежду, прикрылась ею, словно Зейн все еще стоял в проеме и не отводил взгляда. Внутри нарастала волна негодования, борющаяся с чувством превосходства. Хмыкнув, она обтерлась лежащей рядом тканью и принялась одеваться.
Через час все уже сидели за массивным деревянным столом на кухне. Дэрмот поставил перед ними глиняные миски с густой и наваристой, но простой по составу похлебкой. Киф лежал на скамье рядом с Кейрой, свесив лапу, и лениво ел кусок рыбы с отдельной тарелки. Хвост ритмично бил по дереву, отсчитывая секунды тишины.
— Тара укрепила не так давно периметр, — говорил Киф между укусами. — Да и барьеры крепкие, но церковь давит. Вроде как архиепископ лично следит за каждым приводом.
— Запамятовал его имя... Но он умен, — ответил Дэрмот, отрывая кусок хлеба от цельной горбушки. — Он понимает, что сила не всегда в магии, а иногда она в терпении. У него оно в достатке.
— Терпение для святых, — фыркнул Киф. — У нас его нет.
— Тогда вам придется быть продуманнее, — Дэрмот поднял свой единственный глаз на кота. — Хитрее, а не сильнее.
Зейн слушал вполуха, механически отправляя ложку за ложкой в рот, то и дело смотря на Кейру. Она вытирала волосы полотенцем, которое Дэрмот ей нашел среди не богатого ассортимента вещей в доме. Розовые от горячей воды щеки казались еще ярче на контрасте с жемчужной кожей и черными волосами. Зейн поймал ее взгляд и хитро улыбнулся, чуть приподняв бровь. Ведьма фыркнула, свернув полотенце в плотный ком, и кинула в него. Зейн поймал его на лету, даже не глядя, и усмехнулся шире.
— Промахнулась, — заметил он, крутя полотенце в руке.
— В следующий раз попаду. И кину чем-то потяжелее.
— У тебя есть что-то тяжелее полотенца? — Зейн оглядел стол. — Миска? Ложка?
— Твоя голова, — выпалила она, всматриваясь в глаза проклятого.
Дэрмот хмыкнул в бороду. Киф подавился рыбой.
— Вот это удар, — проговорил Зейн, прижимая руку к сердцу. — Прямо в самое уязвимое место. Моя голова — мой единственный ценный актив.
— Самый переоцененный, — парировала Кейра.
— Больно, совушка. Очень больно.
— Неженка.
Дэрмот наблюдал за ними своим единственным глазом без осуждения. Только тихое понимание человека, который видел многое и перестал удивляться тому, как порой две линии соединяются в одну даже в самые темные времена.
После завтрака и сборов Зейн стоял у двери, застегивая пряжки на поясе, проверяя, плотно ли сидит кинжал в ножнах. Кожа ремней была холодной, но постепенно согревалась, не резонируя с одеждой. Дэрмот подошел к нему, будто случайно оказавшись рядом, и положил руку на плечо.
— Смерть еще не поставила свою печать, парень, — прошептал старик ему на ухо, так тихо, что даже Киф не услышал бы, будь он в человеческом облике. — Застрял, как заноза в теле мира и как тень, которая не знает, куда ей деться.
Зейн замер, рука застыла на последней пряжке. Он медленно повернул голову, глядя на старика. В единственном глазе Дэрмота читалось странное понимание, которого он не мог объяснить самому себе, но поняв суть его слов, Зейн лишь несогласно помахал головой.
— Я чувствовал нож, — прошипел Зейн, едва шевеля губами. — Видел свою кровь вокруг. Тогда сходить с ума предпосылок у меня не было.
— Нож касается плоти, но не всегда души. Ритуал был прерван и нить не перерезали, а лишь истончили.
— Откуда ты знаешь? — Зейн почувствовал, как холод пробежал по спине вместе со странной и непонятно откуда взявшейся злобой. — Ты не мог видеть.
— И все же вижу, — Дэрмот кивнул едва заметно, его взгляд скользнул по груди Зейна, туда, где под рубахой скрывалась защитная руна. — Жизнь показывает одно, глаза видят другое. Ты дышишь, чувствуешь холод, греешься у огня. А мертвецы не ищут тепла ни тела, ни сердца.
Зейн открыл рот, чтобы возразить, но слов не нашлось.
— Ты тянешь из нее жизнь, — продолжил Дэрмот, не повышая голоса и слегка кивая на Кейру. — Через вашу связь, через кровь, через каждый вдох, который ты делаешь благодаря ей. Твои чувства к ней могут стать ее трауром, если не научишься контролировать голод.
— Я не голоден. — тихо проговорил Зейн хриплым голосом.
— Ты — нет. Однако в итоге именно ты и поглощаешь ее тепло, чтобы оставаться здесь, — Дэрмот отступил на шаг, оставляя его наедине с мыслью, которая уже начинала грызть его изнутри, как червь. — Умерь аппетиты. Иначе спасешь ее от всех угроз, но сам высосешь досуха, ведь не узнаешь, когда остановиться.
Зейн перевел взгляд на Кейру. Она стояла у окна, споря с Кифом, смеялась, живая, настоящая, луч света из окна падал на ее волосы, делая их золотистыми на концах. Осознание сказанного стариком постепенно заполняло поток мыслей, ведь каждый момент рядом с ней стоит ей сил, каждый ее вдох питает его, а каждый удар ее сердца отдается в его груди.
Уже на крыльце старик протянул Кейре небольшой льняной мешочек, перевязанный грубой нитью.
— Травы болотные, — сказал он. — Заваривай. Укрепят здоровье, сил дадут. Можешь добавлять в чай или еду.
— Спасибо, — Кейра взяла мешочек, заглядывая внутрь. Там лежали сушеные листья и корни, пока все еще пахнущие сыростью и землей. — А Киф говорил, что вы ворчливый.
Киф стоял сзади в облике человека, но голова вжалась в плечи.
— Ворчливость — защита от глупости, — усмехнулся Дэрмот, бросая взгляд в сторону фамильяра старшей ведьмы, но морщины вокруг его глаз углубились. — Идите. Дорога длинная, а солнце ждать вас не будет.
Они спустились с крыльца. Зейн обернулся, чтобы кивнуть старику. Дэрмот стоял в дверях провожая, высокий, седой, как одинокий камень среди болот, но фигура медленно растворялась в тенях деревьев. Киф шел впереди, задавая тон. Кейра шагала рядом, легко перепрыгивая кочки легкими и уверенными шагами.
— Я все равно считаю, что коты видят лучше, — утверждал Киф, перепрыгивая через корень.
— В темноте, — возражала Кейра, обходя лужу. — Днем я вижу больше.
— В темноте и происходит все интересное, — парировал Киф. — Ночные охотники правят миром.
— Ночные охотники спят днем, а точнее почти весь день, — усмехнулась Кейра.
Зейн шел позади, отмалчиваясь. Слова Дэрмота звенели в голове, как колокол. Он смотрел на девичью спину, на то, как легко она двигается, и ему казалось, что шаг ее все же стал чуть тяжелее, чем вчера. Или это ему просто казалось. Киф обернулся, глядя на Зейна. В кошачьих глазах мелькнул немой вопрос. Зейн покачал головой, давая понять, что все в порядке, но Киф задержался чуть дольше на слегка осунувшихся плечах проклятого.
Когда они вышли на тропу, ведущую домой, земля стала тверже, мох сменялся сухой травой, которая шуршала под ногами. Небо затягивалось серыми и тяжелыми облаками. Зейн смотрел под ноги, привычно сканируя местность, выискивая аномалии или хоть какой-то отголосок чужаков, но неожиданно даже для себя замер. В стороне от тропы, у корней старого дерева, земля была мертвой, черной, выжженной, словно кто-то пролил кислоту. Следы показались ему странными. Проклятый присел на корточки, внимательно осматривая след. Свежий, не больше часа, да и земля еще дымилась слегка, испаряя влагу. Проведя двумя пальцами по траве, что сразу же осыпалась, он нахмурился, понимая, что хорошо знает от статуи сущности тех, от кого всегда умело скрывался в Вечных Землях.Кейра обернулась, заметив его остановку.
— Что случилось? — спросила она с ноткой тревоги в голосе.
Зейн посмотрел на нее, поднявшись с места и шагнув в сторону, ногой разгребая сухие листья и засыпая черную землю, разравнивая след.
— Ничего, — ответил он спокойно, стараясь, чтобы голос не выдал напряжения. — Просто показалось.
— Ты побледнел, — Кейра сделала шаг к нему, ее глаза сузились. — И ты лжешь... Я чувствую.
— Раны ноют, — Зейн пожал плечами, стараясь выглядеть расслабленным. — Погода меняется, дождь собирается.
Киф принюхался, глядя на место, где только что был след. Его ноздри расширились, уловили запах серы и гнили, но Зейн встретился с ним взглядом, безмолвно отвечая на его сузившийся зрачок: Не сейчас. Не при ней.
Киф фыркнул, но кивнул, понимая.
— В самом деле, — сказал фамильяр, потянувшись. — Дождь собирает. Лучше не мокнуть. Моя шерсть долго сохнет.
Кейра посмотрела на них обоих и нахмурилась. Ее пальцы нервно теребили край накидки, чувствуя, что они что-то скрывают.
— Тогда идем, — сказала она наконец. — Не хочу мокнуть.
Они ускорили шаг. Зейн снова шел последним, оглядываясь через плечо каждые несколько секунд.